День цветения - Ярослава Кузнецова

— Хороший игрок, — ответила она, — Каоренская школа.

— М-да… — дед подумал, побарабанил по подлокотнику. Снова обратился ко мне: — И что же этот твой Мотылек? Где он сейчас?

— Эрвел говорил…

— Он следил за драконом, как мы договаривались. — подхватил Эрвел, — Покуда дракон сам его не заметил и не сшиб на землю. Все видели, как парень упал куда-то за елки… больше я ничего не знаю.

— Понятно, — протянул дед.

Да, Стуро мой попал к колдуну. И даже если, не дай Бог, он расшибся… а по какой такой причине я решила, что ему ничего от колдуна не угрожает? Стуро водил за нос колдунскую змеюку, чем наверняка оскорбил ее змеючее величество прежестоко. Колдун совершенно сдвинут на своем симбионте, и что, если в запале… Какая, к черту, жалость, какое сострадание! Колдун лишен этого в принципе. У него свой кодекс чести, весьма своеобразный, им он и руководствовался, когда предлагал мне вытащить Стуро из кальсаберитских лап. "Что ж, если твой Иргиаро на свободе, не смею тебя задерживать". Так заявил на прощание колдун и улыбнулся — нарочито медленно, с наслаждением раздвигая, растягивая губы, собирая лучистые морщинки у век, застеклив глаза свои ледяной ослепляющей скорлупой… Отвратно, дико улыбнулся. Я еще подумала — показалось. Мало ли какая гадость примерещится в растрепанных чувствах. Ничего мне не примерещилось. Угроза это была, жажда расправы, сладкое предчувствие мести.

И он убьет Стуро за то, что тот умудрился перехитрить его, за то, что не подчинился гениальным его просчетам, за то что он, Стуро, обманул его ожидания, какими бы те ожидания не оказались… Оскорбленная гордость профессионала. Гордость того, кто отнимает, а не дарит жизнь. "Ты целитель!" — сказала я, и он отшатнулся, словно получил пощечину: "Я не целитель!". Что за ненависть к собственному таланту?!

В доказательство своей ненависти он убьет глупца Иргиаро. За то, что тот посмел сопротивляться. За то, что использовал Маукабру — единственное святое, что у колдуна имеется… как сказал бы дед, использовал его "зону табу". За то, что мальчишка, молокосос, обыграл наставника своего на его же поле, едва сей наставник милостиво согласился научить молокососа жизни, "научить быть злым". Чем откупиться неблагодарному от праведного гнева?

Жизнью. Или свободой. Что, если колдун забрал парня с собой к перевалу, вместе с Гереном? Израненного, связанного, а то вообще лишенного разума стараниями Маукабры… Герена колдун в конце концов отпустит, а вот Иргиаро…

Отдаст негодяя зубастой подружке, и та разметает клочья по ветру в простодушной своей звериной обиде… Или от того, что негодяй огорчил любимого хозяина… Или от того…

— Альсарена, не спи. Ты плохо себя чувствуешь?

Я помотала головой.

— Дед, — попросил Эрвел, — отпустил бы ты ее. Девочке и без того досталось… Она тебе завтра все дорасскажет.

— Она мне больше не нужна. Проводи ее, Эрвел. На остальные вопросы будет отвечать Рейгред.

Эрвел помог мне встать, мы, хватаясь друг за друга, поклонились и вышли. Младшенький остался держать ответ — за нас и за себя.

В коридоре продолжалась суета. Слуги перетаскивали вещи, расковыривали каминную трубу в отцовой спальне. Дверь дознавательской комнаты отворилась, выглянул господин Палахар.

— Госпожа Альсарена, можно вас на пару слов?

— Сестра очень устала, — встрял Эрвел, — может быть, завтра…

— Боюсь, завтра меня здесь уже на будет. Я не надолго задержу вас, Альсарена.

Дознаватель уезжает? А как же Арамел? Или дознаватель собирается в столицу готовить почву?

Мне было абсолютно нелюбопытно. Арамел. Бес с ним, с Арамелом… Но ничего не поделаешь, придется выдержать еще один допрос.

— Если понадоблюсь, то я здесь, — сказал Эрвел, — В коридоре.

Рейгред Треверр

Дверь за ними закрылась. Мельхиор, уронив подбородок на грудь, задумчиво рассматривал пустую поверхность стола прямо перед собой. Вид у него был утомленный и немного раздраженный. Впрочем, дедово раздражение — напускное, для родственников. А вот утомление — утомление всамделишное. Недельная дорога с заездом в Генет, переговоры с Тайной, катастрофическое положение дел в Треверргаре… хотя, скорее всего, он готовил себя к наихудшему. Но — девяносто лет. Но — пережитый удар.

Я смотрел на деда и ждал. Ждал разноса и промывания мозгов. А что делать — заслужил. Все равно мне было очень и очень не по себе. Неловко как-то, словно булавка в одежде застряла. Словно заноза под кожу ушла, не видно ее, а свербит… Неужели я испугался неизбежной головомойки? Странно…

Мельхиор щелкнул пальцами. Агавра встрепенулась.

— Милочка, где там у нас дознавательские трофеи?

Агавра отодвинула ящик и выложила на столешницу мой кинжал-дагу.

— Забирай, — сказал Мельхиор, — или он тебе уже не слишком нужен?

— Спасибо.

Я взял дагу и спрятал за пазуху. Мельхиор поднял равнодушные глаза.

— Это была ошибка, мальчик.

Я кивнул.

— Остальные ошибки… сам видишь, или мне указать?

— Я должен был навести Амандена на колдуна из развалин. Сразу, как только о нем узнал.

— Ты должен был сдать вампира. Сразу, как только о нем узнал.

Не слишком ли, дед?

— Он не представлял никакой опасности. Я прокачал его…

— Ты пожалел сестру.

Это звучало, как обвинение. Я сцепил пальцы и отвернулся.

— Эмоции, Рейгред, — скучным учительским голосом завел Паучище, — первый враг любого, кто взял на себя смелость профессионально заниматься игрой. Ты знаешь за собой эту слабость. И ты потакаешь ей. Ты ошибаешься. Суетишься. Спешишь.

— Она ведь Треверра, дед. Не кто-нибудь.

— Оправдываешься, демонстрируя свою слабость. Косвенно, но признаешь вину.

— Признаю, — смирился я.

— Обижаешься на меня, мальчик. Не извлекаешь урока из ошибки.

Я молчал, пересчитывая сцепленные пальцы. Если бы я сдал Мотылька, то не узнал бы про колдуна.

Аманден бы узнал. Прокачал сестру и вампира и узнал. И проверил бы колдуна вдоль и поперек. И сохранил бы жизнь, если не Майберту и Улендиру, то себе — точно. А сестра… что сестра? Пожурили бы ее, может, наказали, Мотылька бы спрятали где-нибудь подальше или отправили тайком в этот его Кадакар, а то и в Каорен… Ни шума, ни экзекуций. Кальсабериты и не почесались бы.

Зачем же я прикрывал этих блаженных? Сестру… ладно, родная все-таки. А вампира? Неужели за то, что едва увидев меня, он сказал: "Ты — чаша на морозе. Серебрянная чаша, до краев наполненная ледяным ветром высот…" Мне ли не отличить лесть от… откровенности? А может, за его странное, ничем не обоснованное доверие? Он говорил: "Ты жесткий", он говорил: "Ты холодный". И, осознавая это, доверял мне безоглядно. Что же получается — у меня рука не поднялась? Язык не повернулся?