Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

вину за сравнительный провал и отказался от написания либретто. Глюк искал другую почву для своих семян. Друг из французского посольства в Вене, Франсуа дю Ролле, предположил, что парижские зрители могли бы с радостью принять французскую оперу немецкого композитора. После того как Дидро и Альгаротти предположили, что «Ифигения» Расина — идеальный сюжет для оперы, дю Ролле переработал пьесу в либретто и представил его Глюку. Композитор нашел материал идеально подходящим для своего вкуса и сразу же приступил к работе.

Чтобы проложить путь в Париж, Дю Ролле направил директору Оперы письмо, напечатанное в Mercure de France за 1 августа 1772 года, в котором рассказывал, как возмущен «месье Глук» мыслью о том, что французский язык не поддается музыке, и как он предлагает доказать обратное с помощью «Ифигении в Олиде». Глюк смягчил ожидаемый гнев Руссо (в то время спокойно жившего в Париже), отправив в Mercure письмо (1 февраля 1773 года), в котором выразил надежду, что сможет посоветоваться с Руссо о «средствах, которые я имею в виду, чтобы создать музыку, подходящую для всех народов, и позволить исчезнуть смехотворным различиям в национальной музыке».9 Чтобы завершить этот рекламный шедевр, Мария-Антуанетта, вспомнив о своем старом учителе, использовала свое влияние в Опере. Управляющий согласился поставить «Ифигению»; Глюк приехал в Париж и устроил певцам и оркестру такие напряженные и дисциплинированные репетиции, какие им редко доводилось испытывать прежде. Софи Арнульд, царствующая примадонна, оказалась настолько несговорчивой, что Глюк пригрозил отказаться от проекта; Жозеф Легрос казался слишком ослабленным болезнью, чтобы сыграть могучего Ахилла; Гаэтан Вестрис, нынешний бог танца, хотел, чтобы половина оперы была балетом.10 Глюк рвал на себе волосы или парик, упорствовал и победил. Премьера (19 апреля 1774 года) стала музыкальной сенсацией года. Мы можем почувствовать волнение ликующей столицы в письме Марии-Антуанетты своей сестре Марии Кристине в Брюссель:

Великий триумф, моя дорогая Кристина! Я увлечен этим, и люди больше не могут говорить ни о чем другом. Все головы бродит от этого события;… происходят раздоры и ссоры, как будто это… какой-то религиозный спор. При дворе, хотя я публично высказался в пользу этого вдохновенного произведения, пристрастия и споры ведутся с особой живостью; а в городе, кажется, все еще хуже».11

Руссо отплатил Глюку за его авансы, заявив, что «опера месье Глюка перевернула все его представления; теперь он убежден, что французский язык может как никакой другой сочетаться с музыкой мощной, трогательной и чувствительной».12 Увертюра была настолько поразительно красива, что зрители в первый же вечер потребовали ее повторения. Арии критиковались как слишком многочисленные, прерывающие драму, но они отличались сложной глубиной чувств, характерной для музыки Глюка; об одной из них, «Au faîte des grandeurs» Агамемнона, аббат Арно воскликнул: «С таким воздухом можно было бы основать религию».13

Теперь Глюк соперничал с умирающим Людовиком XV в качестве предмета обсуждения в Париже. На его грузную фигуру, рубиновое лицо и массивный нос обращали внимание, куда бы он ни пошел, а его властный нрав стал предметом сотни анекдотов. Грёз написал его портрет, показав веселый добрый нрав за чертами раздоров и напряжений. Он ел, как доктор Джонсон, и пил лишь меньше, чем Босуэлл. Он не притворялся, что презирает деньги, и охотно соглашался с благодарностью за свою работу. Он обращался с придворными и простолюдинами как с низшими; он ожидал, что знатные лорды подадут ему парик, пальто, трость; а когда ему представили принца, а Глюк остался сидеть, он объяснил: «В Германии принято вставать только для людей, которых уважаешь».14

Директор Оперы предупредил его, что если «Ифигения в Аулиде» будет принята, Глюку придется быстро написать еще пять опер, поскольку «Ифигения» вытеснит со сцены все остальные оперы. Это не испугало Глюка, который умел задействовать части своих старых сочинений, чтобы втиснуть их в новые. Он перевел «Орфея и Эвридику» на французский язык, а поскольку хорошего контральто не нашлось, переписал партию Орфея для тенора Легроса. Софи Арнульд, ставшая покладистой, сыграла Эвридику. Парижская премьера прошла с большим успехом. Мария-Антуанетта, ставшая королевой Франции, назначила пенсию в шесть тысяч франков «моему дорогому Глюку».15 Он вернулся в Вену с головой в звездах.

В марте 1776 года он вернулся в Париж с французской версией «Альцеста», которая была поставлена под слабые аплодисменты 23 апреля. Глюк, привыкший к успеху, отреагировал на эту неудачу с гневной гордостью: «Альцест» не из тех произведений, которые доставляют сиюминутное удовольствие или радуют своей новизной. Время для него не существует; и я утверждаю, что оно доставит такое же удовольствие и через двести лет, если французский язык не изменится».16 В июне он уехал в Вену и вскоре после этого начал перекладывать на музыку переработанное Мармонтелем либретто «Роланда» Кино.

Начался самый знаменитый конкурс в истории оперы. Тем временем руководство Оперы поручило Никколо Пиччини из Неаполя переложить на музыку то же либретто, приехать в Париж и поставить его. Он приехал (31 декабря 1776 года). Узнав об этом поручении, Глюк отправил Дю Ролле (теперь уже в Париже) письмо, исполненное олимпийского гнева:

Я только что получил ваше письмо… в котором вы убеждаете меня продолжать работу над словами оперы «Роланд». Это уже невозможно, ибо когда я узнал, что руководство Оперы, не зная, что я занимаюсь «Роландом», отдало эту же работу М. Пиччини, я сжег столько, сколько уже сделал, что, возможно, не стоило и многого….. Я уже не тот человек, чтобы вступать в соревнование, а у мсье Пиччини было бы слишком большое преимущество передо мной, так как, не считая его личных достоинств, которые, несомненно, очень велики, у него было бы преимущество новизны….. Я уверен, что один мой знакомый политик предложит обед и ужин трем четвертям Парижа, чтобы завоевать себе прозелитов».17

По непонятным причинам это письмо, явно частное, было опубликовано в «Année littéraire» за февраль 1777 года. Невольно оно стало объявлением войны.

Глюк прибыл в Париж 29 мая с новой оперой «Армида». Композиторы-соперники встретились за ужином; они обнялись и дружески беседовали. Пиччини приехал во Францию, не подозревая, что ему предстоит стать пешкой в неразберихе партизанских интриг и оперной коммерции; он сам горячо восхищался творчеством Глюка. Несмотря на дружелюбие главных героев, война продолжалась в салонах и кафе, на улицах и в домах; «ни одна дверь