Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

работал и теперь сочинил шесть (№№ 93–98) из двенадцати Лондонских симфоний. В них заметно развитие по сравнению с его работами в Айзенштадте и Эстерхазе. Возможно, симфонии Моцарта стимулировали его, или он испытал на себе, что такое прием, оказанный ему в Англии, или слушание Генделя пробудило в нем глубины, не тронутые тихой обстановкой на венгерских холмах, или его любовные отношения вызвали в нем нежные чувства, а также простую радость. Ему было трудно покинуть Англию, но у него был контракт с принцем Антоном Эстерхази, который теперь настаивал, чтобы Гайдн вернулся и принял участие в празднествах по случаю коронации императора Франциска II. Поэтому в конце июня 1792 года он снова переплыл Ла-Манш, проехал из Кале в Брюссель и Бонн, встретился с Бетховеном (которому тогда было двадцать два года), присутствовал на коронации во Франкфурте и добрался до Вены 29 июля.

Ни одна газета не упоминала о его возвращении, для него не устраивали концертов, двор игнорировал его. Моцарт принял бы его, но Моцарта больше не было. Гайдн написал вдове, предложил бесплатные уроки сыну Моцарта и призвал издателей печатать больше музыки Моцарта. Он переехал жить к жене в дом, который сейчас сохранился как музей Гайдна (Гайднгассе, 19). Жена хотела, чтобы он записал имущество на ее имя, но он отказался. Его ссоры с ней усилились. В декабре 1792 года к нему приехал Бетховен, чтобы заниматься с ним. Два гения не гармонировали друг с другом: Бетховен был гордым и властным; Гайдн называл его «великим моголом».39 и был слишком поглощен собственной работой, чтобы добросовестно исправлять упражнения своего ученика. Бетховен втайне нашел другого учителя, но продолжал брать уроки у Гайдна. «Я ничему у него не научился», — говорил молодой титан;40 Однако многие из его ранних произведений написаны в стиле Гайдна, а некоторые были посвящены старому мастеру.

Признание Гайдна росло в Австрии, и в 1792 году в Рорау граф фон Харрах установил памятник знаменитому сыну города. Но воспоминания о триумфах и дружбе в Англии были еще теплыми, и когда Саломон предложил ему второй ангажемент в Лондоне с поручением написать шесть новых симфоний, композитор с готовностью согласился. Он покинул Вену 19 января 1794 года и добрался до Лондона 4 февраля. Это восемнадцатимесячное пребывание в Англии имело такой же успех, как и первое. Второй комплект «Лондонских симфоний» (№ 99–104) был хорошо принят, благотворительный концерт принес Гайдну 400 фунтов стерлингов, ученики платили ему гинею за урок, а миссис Шретер жила неподалеку. Он снова стал любимцем аристократии; его принимали и король, и враг короля, принц Уэльский; королева предложила ему на лето поселиться в Виндзоре, если он останется в Англии еще на один сезон. Он оправдывался тем, что его вызывает новый принц Эстерхази, и он не может так долго отсутствовать с женой (!). Князь Антон умер; его преемник, князь Миклош II, хотел восстановить оркестровые выступления в Айзенштадте. Так что, собрав чемоданы и набив карманы, Гайдн покинул Лондон 15 августа 1795 года и отправился домой.

После посещения собственной статуи в Рорау он докладывал Миклошу II в Айзенштадте и организовывал там музыку для различных случаев. Однако, за исключением лета и осени, он жил в собственном доме на окраине Вены. В 1796–97 годах Наполеон гнал австрийцев перед собой в Италии, а рост революционных настроений в Австрии угрожал Габсбургской монархии. Гайдн вспомнил, как эмоции, вызванные исполнением песни «Боже, храни короля», укрепили Ганноверскую династию в Англии; не мог бы национальный гимн сделать то же самое для императора Франциска II? Его друг барон Готфрид ван Свьетен (сын врача Марии Терезии) предложил это графу фон Зауро, министру внутренних дел; Зауро поручил Леопольду Хашке сочинить текст; поэт ответил: «Gott erhalte Franz den Kaiser, unsern guten Kaiser Franz!». Гайдн приспособил к этим словам мелодию старой хорватской песни, и в результате получился простой, но волнующий гимн. Впервые он был публично исполнен в день рождения императора, 12 февраля 1797 года, во всех главных театрах Австро-Венгрии. С некоторыми изменениями слов он оставался национальным гимном Австрии до 1938 года. Гайдн переложил мелодию с вариациями во вторую часть своего струнного квартета Opus 76, No. 3.

Все еще находясь под влиянием Генделя, Гайдн попытался в следующий раз соперничать с «Мессией». Саломон предложил ему либретто, составленное из «Потерянного рая» Мильтона; ван Свитен перевел либретто на немецкий язык, и Гайдн написал свою масштабную ораторию Die Schöpfung. Творение было исполнено перед приглашенной публикой во дворце князя фон Шварценберга 29–30 апреля 1798 года. У дворца собралась такая огромная толпа, что для поддержания порядка потребовалось пятьдесят конных полицейских (по нашим сведениям).41 Князь профинансировал публичное представление в Национальном театре 19 марта 1799 года и отдал все вырученные средства (четыре тысячи флоринов) композитору. Зрители встретили музыку с почти религиозным пылом; вскоре ораторию услышали почти во всех крупных городах христианства. Католическая церковь осудила композицию как слишком легкомысленную для столь величественной темы, а Шиллер согласился с Бетховеном, высмеяв подражание Гайдна животным Эдема; но Гете высоко оценил произведение, и в Пруссии в XIX веке оно исполнялось чаще, чем любое другое хоровое сочинение.

Ван Свьетен предложил другое либретто, адаптированное из «Времен года» Джеймса Томсона. Гайдн трудился над ним почти два года (1799–1801), с большими потерями для здоровья; «Времена года», по его словам, «сломали мне спину». Премьера (24 апреля 1801 года) была хорошо принята, но широкого и продолжительного энтузиазма произведение не вызвало. Исполнив «Семь последних слов Христа» для больничного бенефиса, Гайдн отошел от активной жизни.

Его жена умерла 20 марта 1800 года, но он был уже слишком стар, чтобы наслаждаться свободой, хотя и не слишком стар, чтобы наслаждаться славой. Он был признан деканом композиторов; дюжина городов воздавала ему почести; знаменитые музыканты — Черубини, Веберы, Игнац Плейель, Гуммель — приезжали, чтобы отдать ему дань уважения. Тем не менее ревматизм, головокружение и другие недуги оставляли его меланхоличным, раздражительным и страшно набожным. Камиль Плейель, посетив его в 1805 году, обнаружил, что он «держит в руках четки, и я полагаю, что почти весь день он проводит в молитве. Он постоянно говорит, что его конец близок…Мы не стали задерживаться, так как увидели, что он хочет молиться».42 В том же году распространилось ложное сообщение о том, что Гайдн умер. Керубини написал кантату на его смерть, а в Париже