Стажер - Лазарь Викторович Карелин

— Учти, на грузовике расчет совсем другой, — сказал дядя.

— Знаю. Ездил я и на легковушках.

— У «Жигулей» свой норов.

— Вижу. Чувствую.

— Нравится?

— По мне машинка! Дядя Саня, а почему мы ее не в магазине получили?

— Почему? — Александр Александрович усмехнулся. — Можно было бы и в магазине. Но только не через неделю, как у нас вышло, включая все оформление, а через год-полтора. Там, дружок, очередь. А мы, Трофимовы-то, ждать не любим. Нам сразу чтобы. Так ведь?

— Я и то заждался. Неделя!

— Вот то-то и оно. За скорость и переплатить не жаль. Перегоришь, ожидамши-то. Радость не в радость станет. Так во всем, Саша. Дорого яичко к пасхальному дню. Особенно смолоду. Я это понимаю.

— Дядя Саня, ты у меня все понимаешь! — с благодарностью глянул на дядю Саша. — Не знаю, чем и отблагодарить тебя.

— Жизнь подскажет, Саша. Среди родных людей все самотеком получается. Я тебе помог, ты мне, при случае. Так и движется, так и катится. А все вместе — семья.

Сосны обступили дорогу, выпрямившуюся стрелой. Там, в наконечнике стрелы, горело солнце. И казалось, туда вмиг можно домчаться, стоило только прибавить скорость.

Саша долго вел этой дорогой машину, неприметно для себя подгоняя ее, а солнечный наконечник все так и оставался в недалеком далеке. А потом вдруг исчез, угас, и сразу стало темно на дороге. Так и в степи бывало, когда трясся в своем тягаче. Рядом солнце, ничего не стоит до него доехать и даже объехать, а едешь, едешь, а оно все на том же от тебя расстоянии. И вдруг закатится куда-то, будто в землю войдет. И сразу сумрак ложится на степь. И сразу настроение меняется, словно споткнулся. То пел, а то загрустил, дом вспомнил, служба стала в тягость.

Угас солнечный наконечник, и Саша повернул к Москве. Теперь ему хотелось поскорей очутиться на ее шумных улицах, в машинной этой сутолоке, чтобы проверить себя и чтобы милый его конек смог уверовать в своего хозяина, поняв, что тот его под удар не поставит, что ему ведомы все городские хитрости и препятствия, что он надежен, его хозяин.

Александр Александрович, и когда ехали к солнцу, и когда назад поворотили, был терпелив, все больше помалкивал, а если и заговаривал, то ответа не ждал, понимая, что Саше сейчас не до разговора. И радостно было Александру Александровичу смотреть на парня, радоваться его радости, ощущать себя добрым и могущественным дарителем. Были планы, были расчеты — не без этого, но сейчас Александр Александрович обо всем этом позабыл и просто был рад, доволен и Сашей и собой, широтой в себе, родственностью в себе, новизной этого чуть ли не отцовского в себе чувства.

Саша не подвел своего конька, уверенно провел его через толкучку улиц, не гоня, но и не плетясь в хвосте у других, — тут Саше помог опыт мотоциклиста, у которых первая заповедь: «Не плетись, не робей!» — и вот уже они и дома, уже в ворота въехали, во двор въехали, и мама им навстречу сбежала с крыльца.

Саша вышел из машины, и ему захотелось сказать матери: «Вот, знакомься, мама, мой друг», и подвести ее к «Жигулям», чтобы она коснулась машины. Он, конечно, этих слов не сказал, утаил их в себе, как утаиваем мы в себе почти все свои первые порывы. Он сказал иное, он побахвалился:

— Слушается меня, как бога! — И быстро глянул по сторонам, видят ли его соседи, чтобы и перед ними побахвалиться. В нем жила радость, тихая и добрая радость — ведь он действительно обрел друга, — и наружу выпирало бахвальство. И он не мог с собой совладать: грудь вот выпятил и все поглядывал по сторонам.

Опять через двор проходила Валя, неся себя с ленивой грацией и тоже бахвалясь, собой бахвалясь. Эти два бахвала встретились глазами, померились взглядами.

— Саша, покатаешь?! — крикнула Валя, медленно поведя плечом и еще не решив, а стоит ли с этим парнем кататься.

— Хоть сейчас! — с готовностью отозвался Саша, и тут он был искренен. Он даже успел увидеть, как едут они с Валей по Москве, даже болтовню свою с ней расслышал. Он уже возил так девушек на мотоцикле, перебрасываясь с ними шуточками, пьянея от их близости. И он знал, что она скажет ему, если он положит ей руку на колено, на сильное, круглое, упругое колено. Она скажет ему: «Не балуй!» И скинет его руку сильной рукой. Но если захочет, вдруг сама крепко прижмется к нему. Он знал таких девушек и уже знал, что он им нравится.

Валя ничего не ответила, прошла, скрылась в дверях. А она и не должна была отвечать, на людях-то. Дай срок, они встретятся с глазу на глаз…

Саша обернулся к матери и понял, что она прочла все его жаркие мысли. Он смутился, кровь ударила в лицо, он сейчас мальчуганом стоял перед матерью. А она так тревожно смотрела на него, так вдруг испугалась за него, что он понял, что это не из-за Вали, и стал тоже тревожно оглядываться, ища причину. Но во дворе, кроме него, матери и Александра Александровича, никого больше не было. А, так это она из-за машины?! Саша подошел к матери.

— Клянусь! — сказал он. — Буду водить по всем правилам. Ни одного замечания, ни одного прокола.

— Глупый ты, глупый, — улыбнулась Вера Васильевна, решив было прижать сына к себе. Да, прижми такого. Он был на две головы выше ее, и он вот только что так поглядел на эту женщину, и от него чужим пахло — машиной, кожей, бензином, и он успел уже вырядиться в заморские пестрые вещи, став сразу похожим на какого-то знаменитого актера кино. И сын и не сын. Ей бы сейчас крикнуть ему, про что думалось, крикнуть бы: «Поберегись, сын!» Но она утаила в себе эти слова, как и чувство страха за него, приметив, как внимательно смотрит на них Александр Александрович. Она сказала весело:

— Женить тебя надо, Сашка! — И пошла в дом, забыв, что и спина и плечи могут выдать тревогу, уныние, растерянность.

— Что с ней? — обернулся к дяде Саша.

— Понять можно… Сын взрослый. Маленькие дети — маленькие заботы, а большие дети… Ну, Сашок, вкатывай своего красавца. Я как в воду смотрел, когда гараж на две машины ставил. Как это нынче называется? А! Перспективное планирование. Между прочим, в перспективе твоей должна быть не такая бабочка, как наша Валюша. Она проста для тебя.