Стажер - Лазарь Викторович Карелин

— завороженную им невесту и закаменелого жениха. Саша увлекся, вошел в роль. Он выныривал, подныривал, менял оптику, как жонглер, перебрасывая на ладонях аппараты, покрикивал на зазевавшихся пап и мам, требуя от них «улыбочки». Он мог бы все же показаться назойливым, бесцеремонным, настырным, если бы не его собственная улыбочка, нет, просто от души улыбка, обезоруживающая своей открытостью и дружественностью. И если бы не незыблемая его вера в свое право щелкать и щелкать перед носом у людей, его святой азарт в этом запечатлении исторического мига, свидетелями которого он делал всех окружающих. От него ждали чудес в работе, и он эти чудеса являл, увлекшись и забывшись. Так пляшет человек, попавший в кольцо зрителей, вдруг подхваченный вдохновением, отринувший застенчивость, изумленно чувствуя, что все ему удается, счастливый этой удачей. Зрители загипнотизировали Сашу, теперь он их гипнотизировал. И ему покорялись. И даже жених, закаменелый в своей бывалости или в своем самомнении, даже он, которого пальцем не тронь, словом не задень, безропотно позволял тормошить себя, — так руку, сюда голову! — чтобы пособить этому люкс-фотографу как можно лучше исполнить свою работу. Ну, а невеста, смущенная, потерявшаяся, запутавшаяся в вуали, только на Сашины улыбки и откликалась робкой, но все же улыбкой.

В дверях Саша скомандовал:

— На руки!

Каменный жених послушался и подхватил невесту на руки, понес ее к «Чайке».

— Выше! Выше! — самозабвенно требовал Саша.

Жениху силенок не занимать было, и он над головой вознес свою перепуганную избранницу.

А Саша, чувствуя, что все вокруг ждут от него уж совсем самого главного фокуса, как в цирке ждут, когда барабанная начинается дробь в оркестре, а Саша взял да и вспрыгнул на капот машины. И почти лицом к лицу оказался с невестой, милой девочкой, застывшей в волосатых руках, милой девочкой, в глазах у которой был страх. Саша подмигнул ей, сказал, чтобы рассмешить:

— Интересно, сколько он так сможет вас продержать? Всю жизнь — сможет?

Цель была достигнута: невеста рассмеялась.

— Ой, что вы!

И тут-то Саша ее и снял, сам себя похвалив:

— Класс!

Он спрыгнул на землю, перевел дух, работа была сделана.

— Да, классно сработано, — весело-насмешливо сказала ему выступившая навстречу девушка, стройненькая, миленькая, ее стоило запечатлеть, благо — глянул — пленка еще не кончилась.

— Вы подруга невесты? — деловито спросил Саша и щелкнул затвором. — Помахайте рукой. Хорошо бы платочек к глазам. Прощай, Катя, подружка дорогая! — Он снова защелкал затвором.

— Кстати, Катя — это я, — рассмеялась девушка. — А невесту зовут Ольгой.

— Катя! Мое любимое имя! Будем знакомы. Александр Трофимов. Вы с нами едете?

— Нет. Мне эта свадьба не по сердцу. Пришла ради Оли.

— Придется поехать. — И Саша взял девушку под руку. — Снимать, так уж снимать всю церемонию. Введете меня в курс, кто есть кто. — Он подвел упирающуюся Катю к своим «Жигулям». — Да не ради меня! Ради Оли! Альбом о свадьбе — это же память сердца! Правду говорю?

— Память сердца… — Она повнимательнее поглядела на него. У нее были взыскующие глаза, правдивые. Цвета какого? Цвет в них был живой, зоркий, насмешливый, пытливый, вот именно что взыскующий. Но разве это все — цвет? Разумеется, все это и есть цвет, каким живут глаза. Впрочем, можно было их и серыми еще назвать, серыми в синеву. И даже просто серыми. Их цвет был в движении, глаза у Кати раздумывали. Сейчас о нем, о Саше. Что за человек? Пригож, наряден, современен, — а еще что? Самонадеян, — а еще что? Бесцеремонен даже, ну, а за этим что?

И он смотрел на нее, рассматривал, в эти серые в синеву заглядывая глаза, посерьезнев вдруг от их правдивого света.

Так и стояли, всматриваясь друг в друга, пытаясь что-то понять друг в друге, запоминая что-то, решая что-то. Ведь всякая встреча, когда ты молод, и промельком может стать, а может стать и судьбой.

На Кате было совсем простенькое платье, но сшито оно было со вкусом и ловко сидело. Возможно, сама и шила? У нее были ключицы еще как у девочки. На тонкой девичьей шее тоненькая поблескивала цепочка — вот и все украшения. Трудно, бедно живется? Глаза ее об этом не говорили, они светились уверенным, сильным светом. Но смущали морщинки у глаз, нежданно взрослые. Нелегкое было детство? Да и сейчас нелегко?

— Что-нибудь поняли про меня? — спросила Катя.

— Теряюсь в догадках. А вы про меня?

— И я в догадках.

— Тогда поехали? В пути обо всем и догадаемся. — Саша отомкнул машину, небрежно швырнул на заднее сиденье всю свою блистательную аппаратуру, церемонно затем склонившись перед Катей. — Прошу, сударыня.

Все его небрежные и церемонные жесты, весь этот понахватанный из кинобоевиков лоск только позабавили Катю, насмешкой высветлив в синеву — сейчас в голубизну — ее глаза. Но вот что было дорого в парне, что придерживало Катю возле него, — могла бы ведь повернуться и отойти, — так это его от души улыбка, этот его дар веселья, наивная, святая его вера, что все человечество просто не может не протягивать ему открытые ладони.

— Прошу вас! Молю! — склонился Саша в пояс.

Катя уступила, позволила ему подсадить себя в машину.

— Только на минуточку, — сказала она. — Мне там делать нечего.

— Ради Оли… — Саша уже был за рулем, включил мотор.

Но тут на пути у машины возник кадыкастый высокий старик в черном, жарком пиджаке и при бабочке. В руках у него был фотоаппарат, старый, порыжелый и тоже, кажется, кадыкастый. Этот аппарат нацелился желтым оком на Сашу.

— Нет, нет — отмахнулся Саша. — Банщик банщика не моет.

— А мы и не собираемся вас фотографировать, молодой человек, — с достоинством произнес старик и прикрыл ладонью желтый зрак аппарата, будто спасая его от сглаза. — Мы — протестуем! Вот, перед лицом девицы, у которой такие правдивые глаза… — Он вдруг сгорбился, стал несчастным. — Молодой человек, это мое место!

— Этот Дворец ваш?

— Этот Дворец бракосочетаний не мой. Но здесь моя рабочая точка.

— Вот что, уважаемый, мы с вами не на мосту Ватерлоо. — Саша тихонечко пустил машину.

— Какой мост?! — засеменил рядом старик, взмокший и несчастный. — Какой еще Ватер и Лоо?!..

— Мост в Лондоне. Во времена Диккенса нищие там делили места. Но эти кошмарные времена позади, высокочтимый лорд. Впрочем, вот моя визитная карточка. — И Саша и вправду сунул оторопевшему старику твердый прямоугольничек визитной карточки. — Жду вас от и до…

Машина самокатом набирала скорость, и уже нельзя было ей медлить в общем потоке. Саша махнул рукой старику, рывком посылая «Жигули» вдогон за свадебным кортежем.

А старик, задохнувшись