Стажер - Лазарь Викторович Карелин

от пробежки, привалился к столбу, чтобы перевести дух и прочесть, что там, на этой карточке. Дрожащими руками он нацепил очки и зашевелил обиженно трясущимися губами, читая самому себе вслух: «А. А. Трофимов. Лауреат фотоконкурсов. Художественное ателье…»

— Но позвольте! — вскинул старик руки с такой яростью, что его желтоглазый аппарат взметнулся птицей. — Это же совсем другой человек! Обман! Мистификация! — Старик погнался было за красным автомобильчиком.

Где там! Автомобильчик уже сворачивал за угол.

Повернувшись, Катя рассматривала мужественный Сашин профиль. Ах как он сейчас себе нравился! И пошутил лихо, и вот машину вел лихо. Ничего тут не было удивительного, что эта правдоглазая девица загляделась на него. И вдруг он услышал:

— А вы жестокий.

— Но времена Диккенса действительно прошли.

— И бесцеремонный.

— Зато современный.

— Да как вам сказать…

Спор затевался, а ему машину вести, да не где-нибудь, а по Садовому кольцу. Грузовики так и норовили затереть его, со всех сторон наплывая льдинами. И рядом вот, на сидении, оказалась льдинка. Смотрит на него холодными глазищами и осуждает.

— Замерзаю! — сказал Саша. — Сколько же в вас холода! Путь далек, милая моралисточка? Я ведь в вашу свадьбу случайно угодил. Уломали какие-то два типа. Один Бобчинский, а другой Добчинский. Знаете таких?

— Кажется, это дружки жениха. — Катя чуть смягчилась. — Верно, совсем как Добчинский и Бобчинский. Ну, а как вам жених? Возникла какая-нибудь литературная ассоциация?

— Надо подумать. Тут движение очень большое, не до ассоциаций. Впрочем, этот ваш жених — не загадка. Грузовик он.

— Как?

— Ну, грузовик, восьмитонка. Вон, глядите, прет без оглядки. Ему что, ему вмятины не страшны. Ему смех, а мне слезы.

— И ей слезы…

— Кому? Ольге?

— Боюсь, что да.

— Так зачем замуж выходила? По расчету, что ли?

— По расчету — это как?

— Будто не знаете?

— Не хочу знать! Даже говорить об этом не хочу!

Саша скосил на Катю глаза.

— Вам идет, когда вы сердитесь. На цветную бы вас сейчас пленочку. Вообще людей надо снимать в момент душевного порыва. Вы согласны со мной?

— Смотря что считать душевным порывом. Когда я злюсь, у меня душа спит. Тут что-то другое начинает разговаривать. Вы согласны со мной?

— Полностью. Смотри-ка, вот и опять вы годитесь для цветной пленочки. Сердитая годитесь и веселая годитесь. Знаете, как это называется?

— Ну?

— Фотогеничностью. Я угадываю в вас фотогеничную натуру. Обещаете мне попозировать? Глядишь, попадете на выставку.

— А вы кто? Вы из газеты?

— Нет, я работаю от фирмы, которая занимается портретной фотографией. Именуюсь фотографом по вызовам. Вся Москва — мое рабочее место. Звучит? К примеру, сегодня мне надо попасть на золотую свадьбу. А потом на банкет по случаю рождения нового доктора наук. Младенцев положено снимать, не так ли? Знаете, голеньких, попкой вверх? Конечно, своего доктора я таким образом не сниму, но покровы кой-какие сдерну. Он заважничает, а я его щелк. Он расхвастается, а я его щелк. Угадываете, в чем суть моей профессии?

— В чем? Нет, я еще не угадала.

— А в том, чтобы создавать галерею образов, чтобы показать человека, каков он есть.

— Да, это дело серьезное.

— Еще бы! Иной думает, что я ему польстил, а я его высмеял.

— Зачем?

— Не будь смешон.

— Это машина от фирмы или ваша?

— От фирмы по имени Трофимовы. Отцов мотоцикл загнал, дядя добавил. Сочтемся. В моем деле без колес — никак.

— Ваше дело под вывеской или вы частник, стрелок, так сказать?

— О, да вы понимаете что к чему! Под вывеской, а как же. Нынче иначе нельзя. Вот, извольте. — И Саша выхватил из кармана и вручил Кате визитную карточку. — Между прочим, тот телефон, что от руки, домашний. По вечерам я бываю доступен. Еще далеко?

— К счастью, нет. — Она отвернулась от него, замкнулась. Ну что за парень? Болтлив, хвастлив, самонадеян, бесцеремонен. А разрядился-то как. О, она знает таких! Уже нагляделась, успела. И они, такие, ей просто ненавистны. Но у них, впрочем, не встретишь такой славной улыбки, как у этого. Ну что за парень?!

10

Их машина замыкала свадебный кортеж, мчавшийся сейчас по Садовому кольцу, следом за странно разукрашенной черной машиной. Чего только не навесили на строгий, могучий автомобиль. Какие-то разноцветные ленты, воздушные шары и пупс на радиаторе — вот с чем приходилось мириться этой отданной под свадьбы «Чайке». Шары беспомощно рвались в небо, ленты пузато трепыхались, пупс, казалось, вот-вот разревется от страха. Зачем все это? Для счастья? Эта мишура безвкусная — это символ счастья? Иногда Кате удавалось разглядеть, пробравшись через множество стекол, белое платье невесты. Лица Ольги Катя не видела, но как бы и видела. Лицо у Ольги было присмиревшим. Не испуганным, не печальным, а присмиревшим, — в нем уже начинала жить, осваиваться начинала покорность. Нет ничего хуже, чем покорность! Уж лучше боль, горе, страх, но только не покорность, в которой нет жизни. Катя знала: в покорности нет жизни. Она понагляделась на эти покорные лица своих больных. Боль — человек борется, страх — человек борется. Но вот покорился — и можно уже и пульс не щупать…

Трепыхались ленты, бились о борта шары, мерз голый пупс на радиаторе — и все это для того, чтобы юная женщина в белом платье и в белой вуали чувствовала себя счастливой. А у нее было покорившееся лицо.

— Что делать?! Что делать?! — вслух вырвалось у Кати.

Саше некогда было ее разглядывать, и он фатовато спросил:

— Нам с вами? Что ж, давайте обсудим. — Тут он глянул на нее и понял, что заговорил постыдно невпопад. И смолк.

У Самотеки «Чайка» свернула в сторону площади Коммуны.

— Смотри-ка, в родные места подаемся, — сказал Саша, надеясь, что теперь-то сумеет быть на высоте. — Знаете улицу Образцова, бывшую Бахметьевскую? Так вот я там в переулочке одном родился, да и ныне живу. Хотел было даже железнодорожником стать, поскольку Институт инженеров железнодорожного транспорта совсем под боком. Мальчишкой я в саду этого института целыми днями пропадал. И в клубе институтском все картины пересмотрел. Даже за «Локомотив» болеть начал. Словом, чуть было не угодил под поезд, не пошел учиться на станционного смотрителя. Глупо, правда? А жил бы рядом с медицинским — так и в медики? А с поварскими курсами — так и в повара? Ведь глупо же, а?

Глядя прямо перед собой, Катя хранила молчание.

— Впрочем, если честно, в фотографы я потому и пошел, что дядя у меня знаменитый фотомастер. Но это я временно, пока не огляжусь. А огляжусь!.. Кстати, посмотрите налево, посмотрите направо! — Саша заговорил, подражая гиду. —