Единственный - Эли Хейзелвуд

в тебя помягче. Чтобы ты выдержала пару раундов. Черт, мне может понадобиться от тебя гораздо больше.

Я закрываю глаза, сгорая от стыда, и чувствуя такой жар, какого никогда не знала. Что-то пульсирует внизу живота липкими вспышками.

— Надеюсь, вам понравится, — выдавливаю я.

Это заставляет его отстраниться. Снова этот взгляд удивленного веселья.

— Надеешься, что мне понравится?

Я киваю, понимая, как странно и нелепо это звучит, но...

— Я не знаю, смогу ли я сама получить удовольствие от секса. И раз уж я здесь лишь пешка в игре двух Альф... Я понимаю, что не заслуживаю привилегии быть желанной ради самой себя. Но если мое тело должно быть осквернено, я бы по крайней мере хотела, чтобы осквернитель получил удовольствие от процесса. — Я выдыхаю смешок.

Он слушает меня с открытым ртом, глаза — одни зрачки. И когда я заканчиваю, он спрашивает, задыхаясь:

— Что ты со мной делаешь?

Я моргаю, сбитая с толку. Качаю головой.

— Где они вообще тебя нашли? Ты какое-то... оружие, которое они создали, чтобы меня прикончить?

— Я не понимаю.

— Этот гребаный запах, лицо, грудь, эти возмутительные вещи, которые ты несешь, пока я только и думаю о том, чтобы загнать свой узел так глубоко в тебя, чтобы ты чувствовала его в горле...

Нас прерывает сигнал вызова. Мгновение спустя автоматические двери с шипением разъезжаются.

Я почти ожидаю увидеть его брата или главу охраны. Вместо этого в покои входит невысокий омега с тонкими губами. Из «клетки», образованной руками Габриэля, я разглядываю его кудрявые волосы, не в силах вспомнить, кто это.

— Сэр, — говорит он, — кое-что случилось.

С глубоким, недовольным вздохом Габриэль выпрямляется во весь рост. Он не отводит от меня взгляда, поправляя бугор члена через боевой костюм, а затем спрашивает:

— Что?

Мне становится холодно, пусто, словно меня грубо разбудили посреди очень приятного сна.

— Дренажная система. — Мужчина косится на меня. Я и раньше сталкивалась с неодобрением, но теперь я знаю, каково это — когда на тебя смотрят с абсолютным презрением. — Южное крыло.

— Дерьмо. Буду через минуту. — Он проводит рукой по волосам, несколько секунд сверлит меня взглядом, словно решая, что со мной делать, а затем просто приказывает:

— Оставайся здесь.

Я надуваю губы.

— А что, если я захочу совершить ночную прогулку по военному сектору?

— Тебя пристрелят на месте, вот что.

Я смотрю на зверя, который, кажется, собрался вздремнуть у его ног.

— Ваша... кошка-охранник останется здесь, чтобы гарантировать мое присутствие?

— Я же сказал — она делает что хочет.

Алекс в ответ зевает, затем начинает лизать лапу, пока её хозяин выходит из комнаты.

— Габриэль! — зову я, когда он уже у самого входа. Я была, по крайней мере отчасти, причиной его недавней эрекции. Думаю, мы уже перешли на «ты» (пусть и мысленно).

Но я до сих пор не знаю, что заставляет меня добавить:

— Завтра, когда Леннарт придет за мной... если ты вернешь меня ему нетронутой, весь этот спектакль будет напрасен.

Он хищно улыбается.

— В таком случае, возможно, я вообще тебя не верну.

Мой желудок делает кульбит. Я смотрю, как Габриэль переступает порог вместе с Алекс, и говорю себе, что рада остаться в одиночестве.

ГЛАВА 10. Проблема

Габриэль

Ивар встречает меня по пути в южное крыло; на его лице — осторожное, подбадривающее выражение.

— Насколько всё плохо?

Я лишь пожимаю плечами, изо всех сил стараясь переключить мысли с того, что осталось там, в моей комнате. Её слова эхом отдаются в мозгу. «Это та часть, где я снимаю платье?» Безрассудно. Глупо. И куда более желанно, чем я мог себе вообразить. Это я, пожалуй, еще мог бы простить. Но то, что она заставила меня рассмеяться... Я заставлю её страдать за это.

— Да ладно тебе, — продолжает брат. — Не может всё быть настолько ужасно. Я видел её голограммы.

— Голограммы не... — Я качаю головой, сознание всё еще затуманено её манящим запахом. — Я тоже видел её голограммы. Это совсем не то же самое.

— И всё же. Не может она быть настолько уродливой.

— Она совсем не уродлива.

— Тогда что... О-о. — Кажется, впервые в жизни он не находит слов.

Я сжимаю губы и киваю, понимая, что мне тоже добавить нечего.

— Ну, — произносит он наконец, — это не новость. У тебя было полно красивых женщин.

«Не таких, как она», — хочется рыкнуть мне, но что дальше? Ивар потребует объяснений, и мне придется признаться: я заставлял себя сидеть напротив неё, чтобы не сорваться и не коснуться её. Что стоило мне наклониться ближе, и я словно проваливался сквозь пространство и время. Что я никогда не чувствовал себя настолько беспомощным перед собственными инстинктами, как в тот миг, когда её аромат ударил мне в ноздри — такого не бывало даже в разгар гона.

— Гейб? — окликает Ивар. Раздраженно, будто зовет уже не в первый раз.

— Что?

— Я говорю: от тебя не пахнет так, будто ты довел дело до конца.

Потому что я этого не сделал. Потому что меня, мать вашу, прервали. Потому что она смотрела на меня своими великолепными зелеными глазами, вызывая меня сделать худшее, на что я способен. Потому что она пахла лучше любой омеги в течке, которая когда-либо у меня была. Аромат на самой грани зрелости, но незавершенный, прерванный. Потому что я презираю аристократов. Они — отбросы земли, и я никогда, ни разу в жизни, не испытывал к ним ничего, кроме презрения.

Но теперь я думаю о Леннарте Ларсене, и всё, что я чувствую, — это зависть. Зависть к бете из-за его «холодной» омеги, которая вовсе не кажется мне холодной.

— Гейб? — снова спрашивает брат.

Я поворачиваюсь к нему, выдыхаю короткий смешок и говорю:

— У нас большая гребаная проблема. И мне понадобится больше времени.

ГЛАВА 11. Сон

София

Кровать Габриэля не пахнет им, потому что этот «солдафон» никогда ею не пользуется. Другое дело — одеяла, из которых он соорудил себе подстилку. После нескольких часов его отсутствия, после тщетных попыток открыть автоматическую дверь и сбежать, я перетаскиваю эти одеяла на кровать и быстро засыпаю, завернувшись в них.

У меня, как у «холодной» омеги, обоняние всегда было никудышным. Не острее, чем у беты. И всё же запах Гейба стоит особняком. Он мгновенно узнаваем, инстинктивно понятен и до странности знаком. Всего один вдох и он запечатлелся в извилинах моего мозга.

Возможно, именно поэтому он мне снится.

Мы снаружи, во время отлива, который длится уже несколько