Вопрос - Георг Мориц Эберс

— Но я почти не спал несколько дней.

— И ты смеешь хвастаться этим? — спросила Ксанфа с пылающими щеками. — Я тебе не мать, и ты волен поступать как знаешь, но если ты думаешь, что я принадлежу тебе, потому что мы играли друг с другом детьми и я была не прочь подать тебе руку в танце, ты ошибаешься. Мне нет дела до человека, который превращает день в ночь, а ночь в день.

При последних словах глаза Ксанфы наполнились слезами, и Фаон с изумлением заметил это.

Он смотрел на нее печально и умоляюще, а затем опустил глаза в землю. Наконец он начал подозревать причину ее гнева и спросил, улыбаясь:

— Ты, вероятно, имеешь в виду, что я развлекаюсь ночи напролет?

— Да! — крикнула Ксанфа; она во второй раз отдернула руку и наполовину отвернулась.

— О! — ответил он тоном, в котором смешались удивление и печаль. — Тебе не следовало верить этому.

Ксанфа обернулась, с изумлением подняла глаза и спросила:

— Где же ты был эти последние ночи?

— Наверху, в вашей оливковой роще, у трех Гермесов.

— Ты?

— Как ты поражена!

— Я думала лишь о тех нечестивцах, что обобрали плоды со многих деревьев. Этот свирепый Коракс со своими вороватыми сыновьями живет прямо у стены.

— Ради тебя, Ксанфа, и потому что твой бедный отец болен и не в силах присматривать за своим добром, пока Мопус, ваши рыбаки и рабы были вынуждены уйти на корабле в Мессину, чтобы сидеть на веслах и управлять парусами, я всегда поднимался туда, как только темнело.

— И ты нес там стражу?

— Да.

— Столько ночей?

— Можно поспать и после восхода солнца.

— Как же ты, должно быть, устал!

— Я отосплюсь, когда вернется отец.

— Говорят, он прочит тебе в жены единственную дочь богатого Ментора.

— Уж точно не по моей воле.

— Фаон!

— Я рад, что ты снова подашь мне руку.

— Ты милый, славный, добрый друг, как мне отблагодарить тебя?

— Чем угодно, только не этим! Если бы ты не подумала обо мне таких глупостей, я бы никогда не заговорил о своей страже там наверху. Кто мог сделать это, кроме меня, пока не вернулся Мопус?

— Никто, никто кроме тебя! Но теперь... теперь задай свой вопрос немедленно.

— Позволишь ли? О Ксанфа, милая, дорогая Ксанфа, кого ты возьмешь в мужья — меня или нашего кузена Леонакса?

— Тебя, тебя, только тебя и никого больше на земле! — воскликнула девушка, обвивая его обеими руками. Фаон крепко прижал ее к себе и радостно поцеловал ее в лоб и в губы.

Небо, море, солнце, все близкое и далекое, что было светлым и прекрасным, отражалось в их сердцах, и обоим казалось, будто они слышат всех тварей, что поют, смеются и ликуют. Каждый думал, что в другом он обрел целый мир со всей его радостью и счастьем. Они были едины, полностью едины, не существовало ничего, кроме них самих, и так они стали друг для друга особым блаженным миром, рядом с которым любое другое творение обращалось в ничто.

Минута проходила за минутой, миновал почти час, а Ксанфа, вместо того чтобы плести венки, обвивала руками шею Фаона; вместо того чтобы вглядываться в дальний горизонт, смотрела в его глаза; вместо того чтобы прислушиваться к приближающимся шагам, оба внимали одним и тем же сладким словам, которые влюбленные повторяют вечно, но никогда не устают говорить и слушать.

Розы лежали на земле, корабль из Мессины вошел в бухту рядом с поместьем, и Семестра доковыляла до моря, чтобы найти Ксанфу и вместо хозяина дома принять сына своего любимца, который явился как жених, подобно богу.

Она много раз окликала девушку по имени, прежде чем добраться до мраморной скамьи, но все было тщетно.

Когда она наконец достигла миртовой рощи, скрывавшей влюбленных от ее глаз, она не могла не узреть нежеланного зрелища.

Ксанфа покоила голову на груди Фаона, пока тот, склонившись, целовал ее глаза, губы и, наконец — кто же позволял себе подобное в ее юные годы? — даже ее нежный маленький носик.

Несколько минут язык Семестры словно отнялся, но наконец она подняла обе руки, и крик, в котором смешались негодование и мука, сорвался с ее уст.

Ксанфа в ужасе вскочила, но Фаон остался сидеть на мраморной скамье, удерживая руку девушки в своей, и выглядел не более удивленным, чем если бы с дерева рядом с ним упал плод.

Спокойствие юноши усилило ярость старухи, и ее губы уже размыкались, чтобы извергнуть поток гневных слов, когда Ясон легко, словно мальчишка, вклинился между ней и обрученными, бросил восхищенный взгляд на своих любимцев и, с комичным достоинством поклонившись Семестре, со смехом крикнул:

— Эти двое станут мужем и женой, моя старая подруга, и должны просить твоего благословения, если только ты не желаешь нечестиво нарушить священный обет.

— Я нарушу... Я нарушу! Когда это я... — взвизгнула домоправительница.

— Разве ты не клялась, — перебил Ясон, повышая голос, — разве ты не дала зарок сегодня утром, что собственными руками приготовишь свадебный пир для Фаона, как только сама принесешь жертву Киприде, дабы побудить ее соединить их сердца?

— И я держу слово, так же верно, как милостивая богиня...

— Я ловлю тебя на слове! — воскликнул Ясон. — Твой молочный поросенок только что был принесен в жертву Афродите. Жрец с радостью принял его и заколол на моих глазах, вместе со мной моля богиню наполнить сердце Ксанфы любовью к Фаону.

Домоправительница сжала кулаки, приблизилась к Ясону и столь явно выказала намерение наброситься на него, что управляющий, который атаковал не одного дикого вепря, отступил — и отнюдь не бесстрашно.

Она оттеснила его к мраморной скамье, вопя:

— Так вот почему жрец не нашел ни слова похвалы для моего прекрасного поросенка! Ты вор, мошенник! Ты взял моего милого поросенка, которому все прочие боги могли бы позавидовать матери Эроса, подложил на его место жалкую тварь, точь-в-точь как ты сам, и лживо заявил, что она от меня. О, я вижу эту игру насквозь! Этот славный Мопус был твоим сообщником; но так же верно, как я...

— Мопус поступил к нам на службу, — ответил Ясон смеясь, — и если невеста нашего Фаона позволит, он хочет