Вопрос - Георг Мориц Эберс

Использовали ли они сейчас скамью, чтобы разложить прополосканные одежды?

Нет! На твердом мраморе лежал мужчина, натянувший свой легкий плащ на лицо, дабы защититься от лучей солнца, поднимавшегося все выше и выше.

Его обутые в сандалии ступни и лодыжки, перевязанные, словно для путешествия, виднелись из-под покрова.

По этим ступням Ксанфа быстро узнала спящего юношу.

Это был Фаон. Она узнала бы его, даже если бы увидела лишь два его пальца.

Солнце скоро должно было достигнуть своей полуденной высоты, а он лежал там и спал.

Сначала ее испугало, что она нашла его здесь, но вскоре она не чувствовала ничего, кроме негодования, и снова образ флейтисток, с которыми он, должно быть, кутил до такого изнеможения, встал перед ее мысленным взором.

— Пусть спит, — прошептала она гордо и презрительно; она прошла мимо него, срезала горсть роз с кустов, покрытых малиновыми и желтыми цветами, села на свободное место у его головы, стала высматривать корабль из Мессины, и, так как он не появлялся, принялась плести венок.

Она могла делать эту работу здесь так же хорошо, как и в любом другом месте, и говорила себе, что ей все равно, Фаон ли лежит там или белье ее отца. Но сердце ее опровергало эти размышления, ибо оно билось так сильно, что болело.

И почему не двигались ее пальцы; почему ее глаза едва могли отличить красные розы от желтых?

Сад был совершенно тих, море, казалось, дремало, и если волна набегала на берег, то с тихим, почти неслышным ропотом.

Бабочка парила над ее розами, словно сон, а ящерица бесшумно, как внезапная мысль, скользнула в щель между камнями у ее ног. Ни одно дуновение не тревожило воздух, ни лист, ни веточка не падали с деревьев.

Вдали, словно дремлющий под голубой вуалью, лежал Калабрийский берег, в то время как ближе и дальше, но всегда бесшумно, корабли и лодки с тихо вздымающимися парусами скользили по воде. Даже цикады, казалось, спали, и все вокруг было так тихо, так пугающе тихо, словно дыхание мира, цветущего и сверкающего вокруг нее, готово было прерваться.

Ксанфа сидела как завороженная рядом со спящим, а сердце ее билось так часто и сильно, что ей казалось, будто это единственный звук, слышимый в этой ужасающей тишине.

Солнечные лучи яростно палили ей голову, щеки пылали, мучительная тревога овладела ею, и, конечно, не для того, чтобы разбудить Фаона, а лишь чтобы услышать хоть какой-то звук, она дважды кашлянула, не без усилия. Когда она сделала это в третий раз, спящий пошевелился, убрал с лица край плаща, закрывавший его голову, медленно приподнялся и, не меняя лежачего положения, сказал просто и спокойно, необычайно мелодичным голосом:

— Это ты, Ксанфа?

Слова были тихими, но звучали очень радостно.

Девушка лишь бросила быстрый взгляд на говорившего и затем, казалось, была так занята своими розами, словно сидела в полном одиночестве.

— Ну? — спросил он снова, устремив на нее свои большие темные глаза с выражением удивления и ожидая какого-нибудь приветствия.

Так как она упорно молчала, он воскликнул, оставаясь в той же позе:

— Желаю тебе радостного утра, Ксанфа. — Юная дева, не отвечая на это приветствие, смотрела вверх на небо и солнце до тех пор, пока могла выносить свет, но губы ее дрожали, и она швырнула розу, которую держала в руке, к другим цветам на своих коленях.

Фаон проследил за направлением ее взгляда и снова нарушил молчание, сказав с улыбкой, не менее спокойно, чем прежде:

— Да, в самом деле, солнце говорит мне, что я проспал здесь долгое время; уже почти полдень.

Спокойствие юноши вызвало бурю негодования в груди Ксанфы. Ее легковозбудимая кровь прямо-таки вскипела, и ей пришлось приложить величайшее усилие над собой, чтобы не бросить розы ему в лицо.

Но ей удалось обуздать свой гнев и выказать сильное нетерпение, когда она, прикрыв глаза ладонью, стала всматриваться в какие-то корабли, показавшиеся в поле зрения.

— Я не знаю, что с тобой стряслось, — сказал Фаон, приглаживая правой рукой черные волосы, закрывавшие половину его лба. — Ты уже ждешь корабль из Мессины и моего отца?

— И моего кузена Леонакса, — быстро ответила девушка, делая сильное ударение на последнем имени.

Затем она снова устремила взгляд вдаль. Фаон покачал головой, и оба хранили молчание несколько минут. Наконец он приподнялся выше, повернул к юной деве лицо, посмотрел на нее так нежно и серьезно, словно хотел запечатлеть ее образ в своей душе на всю жизнь, мягко потянул за длинный, развевающийся рукав ее пеплума и сказал:

— Я не думал, что это будет нужно... но я должен спросить тебя кое о чем.

Пока он говорил, Ксанфа оперлась правым локтем о колено, барабанила пальцами по своим алым губам и обхватила спинку мраморной скамьи вытянутой левой рукой.

Ее глаза говорили ему, что она готова слушать, хотя она по-прежнему не проронила ни слова в ответ.

— У меня есть к тебе вопрос, Ксанфа! — продолжил Фаон.

— У тебя? — перебила девушка с видимым изумлением.

— У меня, у кого же еще? Ясон сказал мне вчера вечером, что наш дядя Алкифрон сватал тебя за своего сына Леонакса и был уверен, что встретит благосклонный прием у старой Семестры и твоего бедного отца. Я пошел тотчас же, чтобы спросить тебя, правда ли это, но вернулся назад, ибо были другие дела, да и я думал, что мы принадлежим друг другу, и ты не можешь любить никого так сильно, как любишь меня. Я не люблю бесполезных слов и не могу сказать тебе, что у меня на сердце, но ты знала это давным-давно. Теперь ты высматриваешь своего кузена Леонакса. Мы никогда не видели его, и я полагал бы...

— Но я знаю, — перебила девушка, вставая так поспешно, что ее розы незамеченными упали на землю, — но я знаю, что он разумный человек, правая рука своего отца, человек, который погнушался бы кутить ночи напролет с флейтистками и свататься к девушкам только потому, что они богаты.

— Я тоже этого не делаю, — ответил Фаон. — Твои цветы упали на землю...

С этими словами юноша встал, наклонился над розами, собрал их вместе и протянул Ксанфе левой рукой, пытаясь сжать ее пальцы своей правой; но она отпрянула, сказав:

— Положи их на скамью и иди умой сон со своих глаз.

— Разве я выгляжу усталым?