Вопрос - Георг Мориц Эберс

ВОПРОС

ГЕОРГ МОРИЦ ЭБЕРС

ГЛАВА I

Домоправительница и управляющий

— Соленая морская вода или масло — для вас все едино!  Разве я не потушила свою лампу давным-давно?  Разве огонь в очаге не дает достаточно света?  Неужели ваши глаза настолько слиплись, что не видят разгорающийся рассвет?  Оливки еще не отжаты, а старое масло уже на исходе.  И ведь вы знаете, как много урожая похитили эти треклятые воры.  Но скорее воробьи вернут зерно в амбар, чем вы попытаетесь уберечь добро своего хозяина!

Так Семестра, старуха-домоправительница Лисандра Сиракузского, бранила двух служанок, Хлорис и Дориппу, которые утомленно вращали ручные мельницы, не обращая внимания на коптящие фитили своих светильников.

Дориппа, младшая из них, взялась за свои взъерошенные черные локоны, над которыми тысячи непокорных маленьких волосков, казалось, соткали пелену тумана, извлекла из падающих на шею кудрей бронзовую стрелу, погасила ею едва тлеющие лампы и, повернувшись к домоправительнице, сказала:

— Ну вот!  Мы не можем отличить черную нитку от белой, а я должна потушить лампы, словно этот богатый дом — лачуга нищего.  Неделю назад в кладовых стояли двести кувшинов светильного масла.  Почему хозяин позволил своему брату и Мопусу погрузить их на корабль и отвезти в Мессину?

— И почему еще не собраны плоды? — спросила Хлорис. — Перезревшие оливки ворам на руку, а все охранники поплыли в Мессину.  Мы должны экономить каждую каплю, хотя у нас больше оливковых деревьев, чем дней в году.  Сколько кувшинов масла можно было бы получить из одних только опавших плодов!  Урожай у соседа Протарха давно собран, и если бы я была Лисандром...

— Наверняка нашим сбережениям пришел бы конец, — прервала девушку домоправительница. — Признаю, и мне было нелегко расстаться с божественным золотым даром, но что я могла поделать?  Оно потребовалось для брата нашего хозяина, Алкифрона, и это выгодная сделка.  Алкифрон умен, и у него счастливая рука. В ней жидкое золото, что мы с таким трудом получаем из оливок и так бережно храним, становится звонкой монетой.  Он мне как сын, ведь я была его нянькой.  Здесь, в деревне, мы приумножаем свое богатство заботой, терпением и бережливостью, тогда как городской торговец должен видеть наперед и уметь действовать быстро.  Еще в детстве мой Алкифрон был самым мудрым из трех сыновей Дионисия и всегда знал, как получить наибольшую долю при дележке лакомства.  Когда еще была жива его мать, она однажды попросила мальчика отдать ей лучший из свежеиспеченных пирогов, дабы отнести его в храм для подношения, и каков был его ответ?  "Хорошо бы мне попробовать их все, чтобы не ошибиться"; а когда Клитемнестра...

— А Алкифрон моложе нашего бедного господина? — перебила ее Дориппа.

— Это были кунжутные лепешки с медом, — ответила домоправительница, чей слух с возрастом так ослаб, что она частенько не могла расслышать тихие слова. — Белье готово к стирке?

— Я не спрашивала о лепешках, — ответила Дориппа, бросив озорной взгляд на Хлорис, — я только хотела узнать...

— Вы глухие девицы, я это давно заприметила, — перебила домоправительница. — Вы стали плохо слышать, и я знаю почему.  Сотни раз я запрещала вам лежать вечерами на росистой траве после танцев. Как вас не спроси, всегда отвечаете какую-то чепуху!

Обе девушки весело рассмеялись.

Более высокий голос одной гармонично сочетался с более низкими тонами ее спутницы, и две пары темных глаз, полные радостного веселья, снова встретились. Уж они-то хорошо знали, кто из них глух, а кто слышит даже лучше сидевшего снаружи на зеленой смоковнице соловья, что ликующе приветствовал восход солнца то чистым, похожим на флейту пением, то нотами меланхоличной тоски.

Домоправительница с изумлением и гневом посмотрела на двух смеющихся девушек, затем громко хлопнула в ладоши и воскликнула:

— За работу, девки!  Ты, Хлорис, приготовь утреннюю еду, а ты, Дориппа, узнай, не нужно ли чего хозяину, и принеси свежих дров для костра.  И прекратите свое глупое хихиканье, ибо смех перед рассветом приносит слезы на закате.  Полагаю, шутки дозорных у виноградника все еще не выветрились из ваших голов.  А теперь идите, и не прикасайтесь к еде, пока не уложите волосы.

Подталкивая друг друга, девушки вышли с женской половины, в которую через открытую крышу уже все ярче пробивался рассвет.

Это величественная комната, окруженная мраморными колоннами, свидетельствовала о богатстве ее владельца. Пол был украшен великолепными яркими картинами, мозаикой, выполненной из цветных камней мастером из Сиракуз. На ней был изображен юный бог Дионис в окружении Гиад, и все дары божеств полей, садов, и этого нисейского бога.  Каждый отдельный рисунок, как и вся картина, был заключен в рамку из тонких линий.  Очаг, над которым сейчас склонилась Семестра, раздувая гусиным крылом мерцающие угли, был сделан из желтого мрамора.

Дориппа вернулась и отрывисто сказала о желании хозяина насладиться свежим воздухом, лишь солнце будет выше, и принесла, как ей и было велено, сухие ветки оливы и сосновые шишки. Едва попав к тлеющему дереву, они быстро разгорелись.

Сверкающие искры взлетели вверх от трещащих веток к открытой крыше, а вместе с ними и столб теплого дыма поднялся прямо в чистый, прохладный утренний воздух; но из-за открывшейся двери сквозняк отнес серые клубы прямо к Семестре, раздувавшей пламя гусиным крылом.

Отчаянно закашлявшись, она вытерла глаза краем своего синего пеплума и сердито взглянула на незваного гостя, что осмелился войти на женскую половину в такой час.

Узнав посетителя, она приветливо, хоть и с некоторым оттенком снисходительности, кивнула; и поднявшись с табурета, вместо того чтобы выйти вперед и встретить посетителя, тут же снова рухнула обратно.  Затем она еще крепче уселась на свое место и, вместо дружеского приветствия, кашлянула и пробормотала несколько нечленораздельных слов.

— Разреши мне погреться у твоего очага в это холодное утро, — сказал старик глубоким голосом. — Гелиос насылает холод на людей перед своим приходом, дабы они были вдвойне благодарны за его тепло.

— Твоя правда, — ответила Семестра, поняв лишь некоторые из слов старика, — люди должны быть благодарны за тепло огня; но почему в таком возрасте ты выходишь на заре, одетый лишь в хитон, без накидки и сандалий, когда на деревьях лишь едва распустились почки?  Конечно, все люди разные, но ты не должен ходить с непокрытой головой, Ясон; твои волосы столь же белы, как и мои.

— И полностью убежали с макушки, — рассмеялся старик.  —