Вопрос - Георг Мориц Эберс

На причудливо переплетенных ветвях фиговых деревьев с крошечными молодыми зелеными листочками висели набухающие плоды.  Золотистые лимоны сверкали среди яркой, блестящей листвы, пережившей зиму, а длинные ряды черно-зеленых кипарисов возвышались стройными рядами, подобно торжественным звукам хора посреди радостного ликования.  Отсюда сверху сосновый бор казался лагерем, полным округлых палаток-шатров, а если наши глаза могли заглянуть дальше, то увидели бы бескрайнее спокойное море, сверкающее в это приятное утро блестящим сапфиром, и способное своей синевой поспорить с ясным небом. То и дело, словно крошечные серебристые облачка, мимо проплывали белые паруса.

Прекрасные зеленые холмы обрамляли этот чудесный вид.  На их возделанных склонах на переднем плане виднелись белые, сверкающие стены храма, а за ним, подобно стаду пасущихся овец посреди густой листвы, можно было разглядеть деревни, дома и постройки.

Дом каждого богатого землевладельца был окружен живой изгородью или садом, и это было похоже на цветочный венок, что так любят носить смертные в моменты счастья.

За холмами возвышались резко очерченные контуры скал высоких далеких гор, и снежная голова спящего вулкана Этны ярко блестела сквозь туман.

Сейчас, ранним утром, море и сад, холмы и далекие горы были покрыты нежной пеленой непередаваемого оттенка.  Казалось, будто само море послужило основой для этой ткани, а золотое солнце — нитью.

Пейзаж был удивительно красив, но Ксанфа пришла к источнику не для того, чтобы глазеть по сторонам; более того, она едва ли осознавала это великолепие.

Когда, как сегодня, неподвижное море сияло небесным цветом, она представляла себе Главка, морского бога, загорающего в приятной дремоте.

В другие яркие дни, когда волны с шапками белой пены бесконечными чередами ударов обрушивались на берег, она верила, что пятьдесят дочерей Нерея занимаются своими игрищами под прозрачной водой.

Все они были прекрасными и полными буйного веселья.

Одни тихо покачивались на сверкающих волнах, другие смело взбирались на спины бородатых Тритонов, что весело мчали их сквозь потоки поды.

Когда прибой с ревом обрушивался на берег, Ксанфе чудилось, что она слышит этих существ, правящих свой путь чешуйчатыми хвостами и трубящих в раковины; и многие мерцающие пенные гребни на темно-синей волне были вовсе не прозрачными пузырьками — нет, девушка отчетливо видела, что это белая шея, сверкающая рука или белоснежная ножка одной из дочерей Нерея. Она верила, что ясно различает их, радостно резвящихся в лазурной воде, ныряющих в глубины то ногами, то головой вперед, а порой плавно качающихся на поверхности волн. Одна протягивала руку другой, и при этом их прекрасные, округлые руки часто сверкали под гребнем волны.

Каждый день они затевали новые игры, ибо море никогда не выглядит одинаково; каждый час оно меняло свой оттенок, здесь, там и повсюду. Светлые полосы, словно прозрачная синевато-зеленая кисея, часто пробегали по темной поверхности, напоминавшей пурпурно-синюю мантию из дорогой финикийской ткани; волны могли вспыхивать чернотой, подобно оку ночи, или белизной, как шея Левкофеи.

Тогда появлялась Амфитрита с развевающимися волосами и зычным голосом, а рядом с ней — Посейдон на своей четверке коней.

Угрюмо нахмурившись, он резко ударял их своим бичом, свистящим в воздухе, и гневно вонзал трезубец глубоко в море. Мгновенно волны окрашивались в светло-коричневые, темно-желтые и мутно-серые тона, и море принимало вид мелкого пруда с илистым дном, в который рабочие швыряют каменные глыбы. Чистота воды печально тускнела, и валы с пеной вздымались к небу, грозя в своем яростном штурме разрушить мраморную дамбу, возведенную вдоль берега. Трепещущие Нереиды искали убежища в вечно спокойных глубинах, Тритоны больше не использовали свои полые раковины для извлечения нежных гармоний; нет, они издавали грохочущие боевые песни, словно готовилась к осаде вражеская цитадель; в то время как Амфитрита, запустив обе руки в свои длинные, развевающиеся волосы и вытянув голову, издавала яростный рев.

Но сегодня море было спокойным, и когда Ксанфа добралась до источника, края молочно-белых, легких, перистых облаков, громоздящихся друг над другом на вершинах высоких гор, все еще светились розовым светом. Это был край одежды исчезающей Эос, лепестки цветов, разбросанные Орами на пути четверки коней Гелиоса, восстающих из волн.

Сегодня в этот час утренний солнечный свет безмятежно падал на высокие кипарисы на холме, деревья в саду покачивались от мягкого дыхания утреннего ветерка, и Ксанфа кивала им, ибо ей казалось, что прекрасные Дриады, живущие в деревьях, приветствуют друг друга.

Часто, с краткой молитвой, она возлагала цветы или круглую лепешку на алтарь, стоявший рядом с ее сиденьем, который ее предок воздвиг в честь нимфы источника, — но сегодня она пришла не за этим.

Что же привело ее на холм так рано? Посетила ли она источник, чтобы полюбоваться своим отражением в его зеркальной глади?

Дома ей редко дозволялась подобная вольность, ибо всякий раз, когда она смотрела в полированный металлический диск, Семестра говаривала:

«Если девица часто заглядывает в такие бесполезные вещицы, она непременно увидит в них образ дуры».

Запретное манит, и все же Ксанфа редко смотрела в это жидкое зеркало, хотя могла бы наслаждаться этим зрелищем часто, ибо стан ее был высок и строен, как ствол кипариса, густые светлые волосы сверкали, словно золото, овал лица был изысканно округлым, а длинные ресницы оттеняли большие голубые глаза, не умеющие скрывать волнения души. И когда она оставалась одна, они, казалось, вопрошали: «Что уготовили мне боги в будущем?» Но в их взоре часто читался ответ: «Нечто восхитительное, непременно».

И все же Ксанфа пришла к источнику не для того, чтобы рисовать картины своего будущего; напротив, она пришла предаться печали и пролить слезы без опасения услышать упреки. Она не рыдала страстно, но крупные соленые капли медленно наворачивались на глаза и бежали по юным щекам, как капля за каплей стекает сверкающий сок по стволу раненой березы.

Да, Ксанфе было очень грустно, хотя все, что ее окружало, было так светло, и в ее доме редко умолкал смех, а ее собственный часто звенел не менее весело, чем смех жизнерадостной Хлорис и смуглой Дориппы.

Ее больной отец, ныне медленно идущий на поправку, ни в чем не мог ей отказать, а если Семестра пыталась это сделать, Ксанфа обычно добивалась своего. Не было недостатка в празднествах и веселых танцах, и никому из ее подруг юноши не дарили более красивых лент, никому в кругу не предлагали руку охотнее. Она была прекраснейшей из всех дев в округе, и Исмена, жена Фрикса, говорила, что ее смех достаточно весел, чтобы заставить плясать даже калеку. У самой Исмены была дочь того же возраста,