Вопрос - Георг Мориц Эберс

Управляющий шагнул к нему, положил свою жесткую руку на голову осла и спросил:

— Ты зовешь своего осла Семестрой? — Мопус покраснел и ответил:

— Впредь я буду звать так всех ослиц, но старая Мегера нарекла этого Ясоном.

— Ишь ты, погляди, — воскликнул управляющий, — как по-доброму вспоминает меня эта достойная женщина! Но и она не была забыта, ибо всякий раз, поднимая палку, ты, полагаю, думал о ней.

— Истинно так! — крикнул Мопус; затем, поглаживая рубцы на боках осла, добавил мягко:

— Бедный Ясон, тебе тоже не за что благодарить старуху. Если бы ты только знал, сколь мерзка эта женщина...

— Я знаю, — перебил управляющий, — но она старая женщина, и тебе не подобает поносить ее; она представляет дом при его немощном правителе.

— Я бы охотно положил обе эти руки ему под ноги, — воскликнул юноша, — но Семестра выгнала меня со службы ни за что, прочь отсюда и от Дориппы, и где мне теперь найти место в округе?

Почти плаксивый тон жалобы странно контрастировал с обликом высокого, широкоплечего Мопуса, однако слезы наполнили его глаза, когда он поведал управляющему о фокуснике, танце, гневе Семестры, своем изгнании из дома Лисандра и поручении домоправительницы отнести за нее молочного поросенка в храм Афродиты.

Ясон слушал лишь вполуха, ибо тихое хрюканье поросенка, доносившееся до его слуха из одной из корзин на осле, казалось ему куда более интересным, чем история бедняги. Он знал повадки каждого домашнего животного, и такие звуки издавал лишь маленький поросенок, нагулявший порядочный жирок и живущий в благоприятных условиях.

Великая мысль пробудилась в его уме и, должно быть, чрезвычайно его обрадовала, ибо глаза его заблестели, рот расплылся в улыбке, и он стал точь-в-точь похож на сатира, тянущего свои толстые губы к самым большим и спелым гроздьям винограда в винограднике.

Когда Мопус умолк, он с гневом заметил, какое оживляющее действие произвела его печальная история на старика, но вскоре и сам рассмеялся; ибо, прежде чем он успел выразить свое недовольство, Ясон открыл корзину слева от осла, вынул пестро украшенного поросенка Семестры, посадил на его место свое тощее животное и сказал, хихикая от удовольствия:

— После того, что Семестра сделала с таким бедолагой, как ты, она не заслуживает милости нашей богини. Позволь мне преподнести Афродите этого очаровательнейшего из поросят, а ты предложишь моего маленького зверя от имени домоправительницы; тогда ее мольба уж точно не будет услышана.

При этих словах широкое лицо Мопуса просветлело, и, громко рассмеявшись, он ударил кулаком по ладони левой руки, крутанулся на пятке правой ноги и воскликнул:

— Да, так будет поделом!

Правда, сразу после этого он посмотрел с таким сомнением, словно над его спиной занесли незримый миртовый посох, и спросил:

— А если она заметит?

— Я знаю, как мы все устроим, — ответил старик и, сунув поросенка Семестры в руки Мопусу, снял ленты с его ушей и завитого хвостика.

Между тем маленькое животное хрюкало так жалобно, словно заметило, что его лишают наряда и портят красоту.

И когда Ясон с помощью Мопуса повязал те же ленты на своего собственного тощего поросенка, тот не стал выглядеть ни лучше, ни горделивее, чем прежде, ибо не был счастливым животным и не умел ценить прекрасные дары.

ГЛАВА V

Прогулка к морю

В то время как жрец Афродиты принимал дар Ясона, восхваляя красоту поросенка, и обещал заколоть его немедленно, но сказал, что примет тощее животное, предложенное Мопусом от имени Семестры, лишь ради украшений и самого дарителя, Ксанфа вышла из отцовского дома. Она облачилась в свои лучшие одежды и тщательно уложила прекрасные светлые волосы, размышляя при этом о самых разных вещах, ибо девы любят думать, сидя за ткацким станком или прялкой, или же в тишине украшая свои косы.

Семестра следовала по пятам и, подав ей маленький нож, сказала:

— Подобает украшать дверь желанного гостя цветами. Кусты сейчас полны роз, так что ступай и срежь столько, сколько потребуется для красивой гирлянды, но собирай только красные или желтые цветы, никаких белых, ибо они не приносят счастья. Самые крупные ты найдешь внизу, у скамьи возле моря.

— Я знаю.

— Постой и дослушай меня.

— Ну?

— Погода восхитительная, ночью дул легкий северный ветерок, так что может статься, корабль из Мессины прибудет еще до полудня.

— Тогда позволь мне спуститься.

— Иди и высматривай паруса. Если увидишь наши, спеши назад и скажи Хлорис, чтобы позвала меня, ибо я должна идти в храм Киприды.

— Ты? — спросила Ксанфа, смеясь.

— Я, и ты — последняя, кому следует насмехаться над этим поручением; более того, ты можешь сопровождать меня.

— Нет! Я буду срезать розы.

Эти слова были произнесены тоном, который был хорошо знаком домоправительнице. Всякий раз, когда Ксанфа использовала его, она настаивала на своем и делала что ей вздумается, в то время как Семестра, обычно никогда не признававшая, что ее слух уже не так остер, как в былые дни, в таких случаях охотно ссылалась на глухоту, дабы избежать отступления.

Сегодня она особенно опасалась раздражать легковозбудимую девушку и потому ответила:

— Что ты сказала? Не лучше ли тебе пойти и срезать розы немедленно, моя голубка? Поторопись, ибо судно, которое ты должна высматривать, несет твое счастье. Как прекрасно будут смотреться украшения, что везет Леонакс! Полагаю, мы еще не видывали подобных. Люди в Мессине не забыли и меня, бедную, ибо я слышала шепотки о платье, какое носят матроны. Оно... может быть... ну, увидим.

Хихикая и почти смущенная, она опустила глаза в землю, еще раз напомнила Ксанфе позвать ее, как только покажется корабль из Мессины, а затем, опираясь на свой миртовый посох, поковыляла вверх по тропе, ведущей к храму богини.

Ксанфа не пошла прямо к морю, но приблизилась к дому дяди, чтобы найти глазами Фаона.

Поскольку она не увидела его ни в конюшнях, ни на аллее, обсаженной фиговыми деревьями, пущенными по шпалерам возле дома, она быстро отвернулась, подавляя из гордости желание позвать его.

По пути к морю она встретила сутулого раба своего дяди. Ксанфа остановилась и расспросила его.

Семестра не солгала. Фаон еще не вернулся с ночной прогулки, и уже несколько дней не появлялся дома до самого восхода солнца.

Нет, он был не тем человеком, кто мог бы