Вопрос - Георг Мориц Эберс

предложить поддержку ее больному отцу. Он искал богатую наследницу и забыл своих родных ради распутных юнцов и негодных девок.

Эта мысль ранила ее больно, так больно, что ей захотелось плакать, как тогда у источника.

Но она сдержала слезы; ни одна из них не увлажнила ее щек, и все же казалось, будто ее бедное сердце обрело глаза, чтобы проливать их.

Маленький нож в руке напомнил ей о поручении срезать розы и высматривать корабль, который должен был привезти сына ее дяди из Мессины.

Если Леонакс таков, как описывала его Семестра, она не отвергнет его, как других женихов, которым она отказала со смехом на устах.

Да, она станет его женой, не только ради отца, но и чтобы наказать Фаона.

Печаль и боль, неведомые доселе, наполнили ее сердце после принятия этого решения. Всецело поглощенная этими противоречивыми чувствами, вместо того чтобы спуститься к морю, она шла прямо, пока не достигла больших ворот, ведущих к ее дому. Там она вспомнила о цели своего поручения и уже поворачивала назад, когда фокусник, отдыхавший за воротами со своей повозкой в тени ограды, окликнул ее:

— Ты следуешь моему совету, прекрасная Ксанфа, и двигаешься так же задумчиво, как софист.

— Тогда ты не должен мешать мне, — крикнула девушка, с вызовом подняв голову. — Прости, если я это делаю, — ответил тот, — но я хотел сказать тебе, что, возможно, знаю, как помочь твоему отцу. У меня на родине...

— Где твоя родина?

— В Мессине.

— В Мессине! — с жаром воскликнула Ксанфа.

— Там живет очень опытный врачеватель, — прервал фокусник.

— Никто не помог моему отцу.

— Пока еще не помог!

— Тогда зайди и поговори с ним об этом.

— Я боюсь сердитой старухи.

— Она ушла, и ты найдешь отца одного.

— Хорошо.

— Ты сказал, что ты из Мессины?

— Это моя родина.

— Знаешь ли ты моего дядю Алкифрона, купца?

— Конечно. Ему принадлежит больше всего кораблей в округе.

— И его сына Леонакса тоже?

— Я часто видел его, ибо моя лачуга стоит напротив пристани кораблей твоего дяди, и юноша всегда руководит погрузкой и разгрузкой. Он, если кто-либо вообще, принадлежит к тем баловням судьбы, которые внушают отвращение к жизни бедным карликам вроде меня и заставляют нас смеяться, когда люди говорят, что на небесах есть справедливые боги.

— Ты богохульствуешь.

— Я лишь говорю то, что думают другие.

— И все же ты тоже был когда-то молод.

— Но я был карликом, а он ростом с Ахилла; я был беден, а он не знает, куда девать свое богатство; девы бежали от меня, а его они ищут; меня нашли на улице, а его все еще направляет отец и целует любящая мать. Я не завидую ему, ибо того, кто вступает в жизнь сиротой, минует боль стать им впоследствии.

— Ты говоришь горькие слова.

— Тот, кого бьют, не смеется.

— Значит, ты завидуешь благополучию Леонакса?

— Нет, ибо, хотя у меня могли бы быть веские причины для жалоб, я не завидую ни одному царю, так как есть лишь один человек, чью душу я знаю досконально, и этот человек стоит перед тобой.

— Ты хулишь Судьбу и все же веришь, что нам, возможно, приходится переносить больше горя, чем тебе.

— Ты верно меня поняла.

— Тогда признай, что ты, быть может, счастливее многих.

— Если бы только большинство довольных людей не были глупцами. Впрочем, сегодня утром я доволен, потому что твой отец дал мне эту новую одежду, и мне редко приходится отчаиваться; я зарабатываю достаточно хлеба, сыра и вина с помощью своих кур и не обязан просить ничьей милости. Я еду со своей повозкой, куда захочу.

— Тогда тебе следовало бы благодарить богов, вместо того чтобы обвинять их.

— Нет, ибо отсутствие страданий — это не счастье.

— А веришь ли ты, что Леонакс счастлив?

— До сих пор он кажется таковым, и изменчивая богиня, возможно, останется верна ему дольше, чем многим другим, ибо он занят с раннего утра до позднего вечера и служит правой рукой своему отцу. По крайней мере, он не упадет в одну из ям, что Судьба роет для смертных.

— И это...?

— Скука. Тысячи людей хуже, и немногие лучше, чем твой кузен; да, дева, которую он выберет в жены, может радоваться. — Ксанфа покраснела, и карлик, входя в ворота, спросил:

— Леонакс сватается к своей маленькой кузине?

— Возможно.

— Но у маленькой кузины на уме кто-то другой.

— Кто тебе это сказал?

— Мои куры.

— Тогда передавай им привет от меня! — крикнула Ксанфа, покинув фокусника и побежав прямо к тропинке, ведущей к морю.

Как раз в том месте, где последняя ответвлялась от более широкой дороги, используемой как повозками, так и пешеходами, стоял необычный памятник, перед которым юная дева замедлила шаг.

Похвалы, которыми фокусник осыпал Леонакса, доставили ей мало радости; более того, она предпочла бы услышать порицание мессинского жениха, ибо, если он соответствовал портрету, нарисованному карликом, он был бы подходящим человеком, чтобы заменить сына ее отцу и стать хозяином в поместье, где многое шло не так, как должно. Тогда она должна забыть неверного ночного гуляку Фаона — если сможет.

Любое владение кажется наиболее желанным в то время, когда мы вынуждены от него отказаться, и никогда за всю свою жизнь Ксанфа не думала о Фаоне так нежно и с такой тоской, как сейчас и на этом месте.

Памятник, увитый цветущими лозами, перед которым она остановилась, представлял собой необычное строение, возведенное из кирпича между садом ее отца и садом дяди.

Он имел форму прочной стены, ограниченной двумя высокими столбами. В стене было три ряда глубоких ниш со сводчатыми потолками, а на столбах, изысканно нарисованные на коричневато-красном фоне, были изображены Гений Смерти, опускающий свой факел перед жертвенным алтарем, и Орфей, освободивший свою жену из царства теней и несущий ее теперь в верхний мир.

Многие ниши были еще пусты, но в некоторых стояли вазы из полупрозрачного алебастра.

В самой новой, нашедшей место в нижнем ряду, покоился прах деда девушки, Дионисия, и его жены, а в другой паре урн — прах двух матерей, ее собственной и Фаона.

Обе стали жертвами в один и тот же день чумы, единственного мора, посетившего этот светлый берег на