Сказы казачьего Яика - Владилен Иванович Машковцев

– Оглобли маненько кривые.

– И колёса скрипят, надобно дёгтем смазать.

– И колокольчики дребезжат, нет у них напевного звону!

Иногда неудивляне обращались к Ермошке:

– Подвези, подбрось до ярмарки. Там, бают, телеги необычные продаются. Кошовки.

Ермошка возил казаков на своей телеге. Только ветер в ушах свистел.

– Поосторожней, Ермолай. Бабу оглоблей не задень, – говорили мужики.

Так никто и не спросил у Ермошки, почему телега ездит сама, без лошади.

Чертовы сапоги

Старый казак Охрим тачал в избе сапоги. Но не сказал он:

– Господи, помоги!

Забыл, значит, перекреститься перед делом добрым как положено. Однако обувка получилась славной. Береста между подошвой и кожаной стелькой. Для скрипу береста, для прочности. Намажь такие сапоги дёгтем, и шагай – хоть в шинок, хоть в рай. Но Охрим сердился. Рука у него срывалась. Раз уколол шилом палец. Второй раз. Третий…

– Чёртовы сапоги! – не выдержал казак.

А чёрт в это время мимо куреня проходил, услышал, обрадовался.

– Значит, мои сапоги! – усмехнулся он.

И странные события стали происходить после этого. Проснулся однажды Охрим ночью, решил курятник проверить: не забрался ли хорёк? Что-то уж больно бешено собака лаяла. Хотел обуться Охрим, а сапог нет! Исчезли!

– Должно быть, крепко я спал. А вор пробрался в горницу и утащил мои новые сапоги, – подумал старый казак.

Погоревал он, покручинился, да и снова лёг спать. А утром сапоги оказались на месте, но заметно было, что кто-то в них по глине ходил. На следующую ночь обувка опять пропала, а к утру появилась.

– Чудеса! – разводил руками Охрим.

И решил казак на третью ночь не спать, следить за сапогами: мол, кто же их берёт? Не спит Охрим, глаза прищурил. Луна в окошко глянула. Петух на полночь пропел. И вдруг сапоги встрепенулись. И пошли сами, потихоньку. Сами дверь в сени приоткрыли. Сами с крыльца прыгнули и пошли себе по улице в сторону кладбища. Идут сапоги, приплясывают. А Охрим крадётся за ними. Притопали сапоги на кладбище, а там шабаш силы нечистой. Скелеты на гробах пляшут, черти с кикиморами вино пьют. Сплошное безобразие. Сапоги сразу в пляс пустились. Кикиморы завизжали от восторга. Баба-яга завыла.

Подошёл старый казак к костру, где главный чёрт восседал. На вертелах лягушки жарились. Леший свежих червей на блюде подавал.

– Выпей горилки, Охрим! – подал чёрт чарку.

– Супротив горилки возражений не имею! – крякнул казак.

Какая-то кикимора лягушку ему поднесла.

– Пакостью не питаюсь, – отмахнулся Охрим.

– А ты зачем пришёл? – спросил чёрт.

– За сапогами, – степенно ответил казак.

Главный чёрт хлопнул в ладоши, и леший принёс новые сапоги. Из красной кожи, с серебряными шпорами. Охрим сапоги принял. Вроде в самый раз.

– Повеселись, казак! Попляши вот с этой красавицей! – ткнул волосатым пальцем сатана в кикимору.

– Больно уж страхолюдна. И в тине вся. Левый глаз соломой заткнут, – брезгливо поморщился Охрим.

– Ну, возьми, привереда, вон ту молоденькую кикимору. Она и мхом ещё не обросла, – указал чёрт на другую красавицу.

– У энтой чучелы ноги кривые. И зело страшненькая. На огород поставишь – и репа расти не будет, – выпил вторую чарку казак.

– Сам-то ты на кого похож, старый хрыч? Лешего не краше! Твоей образиной медведей пугать можно! – подбоченилась молоденькая кикимора.

– Не будем ссориться по пустякам, – наполнил опять чарку сатана…

И не запомнил Охрим, как он домой вернулся. Проснулся казак в хате своей, а рядом стоят плетёные соломенные чуни. И старуха его причитает, руки заломив:

– Ратуйте, люди добрые! Мой старик сапоги пропил. И домой явился пьяный, в соломенных чунях! Ратуйте, люди добрые!

И побила своего старика скалкой старуха. А виноваты-то во всём были чёртовы сапоги!

Щенок

Рос у одной матери отрок. Но был он груб и пакостлив. Неслухом бегал, озорником злым. Пришёл как-то он на ярмарку и увидел там старуху. И начал юнец бросать в старуху колючие репья лопухов. Вот, мол, тебе, ведьма горбатая!

А старуха была колдуньей. Сначала она терпела обиды, пыталась в толпе укрыться, но юнец настигал бабку. И тогда разгневалась колдунья, зыркнула очами и крикнула:

– Пошёл вон, щенок!

И превратился отрок в жалкого щенка. Приплёлся он домой, пролез в подворотню, начал на крыльцо карабкаться. Хотелось ему крикнуть:

– Мама, помоги! Что же это такое?

А получилось:

– Гав, гав! Гав, гав!

Мать вышла из сеней, отшвырнула собачонку ногой.

– Иди в будку собачью! Куда с грязными лапами лезешь? Будешь неслухом – сгоню со двора. Да и не нужны нам чужие собаки.

Но Барбос не пустил щенка в будку.

– Узнал я тебя, паршивец! Ты меня пинал частенько. Обижал. Теперь я тебе и обглоданную кость не дам. Будешь во дворе самой неприкаянной собачонкой.

И рыкнул грозно Барбос, зубы оскалил. Щенок поджал хвост, пошёл искать угол в курятнике. Однако и из курятника пришлось бежать. Петух набросился, начал клевать, бить крыльями:

– Кукареку! Бейте калеку! Не видеть ему добра! Он из хвоста у меня выдрал четыре пера!

Забрался щенок под крыльцо, дрожит. Лежит на старой рогоже. Голодно ему и холодно. А мать сына ждала, не могла дождаться. Так прошло недели три.

– Нехорошим рос мальчишка. Но ведь мог выправиться, одуматься, – вздыхала мать.

– Вот я, мама! Неужели ты меня не можешь узнать? Мамочка, спаси меня! – хотелось плакать щенку.

Но слышалось только одно:

– Гав, гав! Гав, гав!

– Больно уж ты жалобно тявкаешь, – приласкала женщина щенка.

Он завилял хвостиком, заскулил, брызнули из его глаз горькие слезы.

– Собачонок, а плачет, как человек, – удивилась мать.

С тех пор, куда бы она ни пошла, щенок за ней бежит. И за водой к чистому колодцу. И в лавку к торгашу. И в лес по грибы. И на базар.

Щенок людям нравился. Как-то подошёл к женщине скорняк:

– Продай, баба, щенка!

– Жалко. Но возьми его задаром, мне двух собак не прокормить, – согласилась она. – Приблудный он.

Скорняк схватил щенка, обрадовался, а тот визжит, кусается, пытается вырваться. Мужик держит его крепко, идёт домой и приговаривает:

– Глупый щенок! Я тебя всё лето кормить буду сытно, а к зиме придушу, обдеру. И славная шапка из твоей шкуры получится.

С трудом превеликим удалось убежать щенку от живодёра. Заполз он под своё крыльцо, лежал там три дня и три ночи. Боялся высунуть нос. Но мать на четвертый день заметила его.

– Убежал, значит, от мужика? Ну, ладно, живи у меня. Корку хлеба найдём, а блинами собак не кормят.

Услыхал щенок про блины, завыл. Раньше так жилось хорошо! Спишь на полатях, а мать блины