Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

нужно было заработать деньги, чтобы одеться. Я работал. Назначение моей работы было серьезней, чем я предполагал. Только работая, я мог впоследствии поступить в родную Русскую гимназию. Часто за работой приходилось вспоминать слова Надсона:

Борись! Во имя света и науки!

Теперь я чувствую, что гимназия дала мне очень, очень многое. И горячо благодарю и буду всегда благодарить своих дорогих наставников.

19 лет

Мои переживания с 1917 года до поступленияв Шуменскую русскую гимназию

В конце 1910 года я с родителями приехал из Петербурга в Севастополь, где и жил до поступления в Добровольческую армию. Я был в третьем классе реального училища, когда началась революция. В то время мне было 13 лет и у меня, конечно, не было никаких политических убеждений, но все же революция мне совсем не понравилась. Я видел, что солдаты и матросы, на которых я смотрел с уважением, как на защитников Родины, сразу изменились и начали носить вместо погон красные банты и перестали отдавать честь офицерам. Это изменило мои мнения об армии, и <я> стал косо смотреть на красноармейцев. После переворота в октябре 1917 года в Севастополе сейчас же начались аресты и расстрелы офицеров, чиновников и вообще всех «буржуев». Обыски производились по несколько раз в день. Матросы приходили на квартиру искать оружие и, не найдя его, забирали все ценные вещи. Таким образом была разграблена и наша квартира. В начале 1918 года по городу стали ходить слухи о том, что с Дона движется Добровольческая армия. И действительно, из Севастополя довольно часто стали отправлять эшелоны матросов и красноармейцев на фронт для борьбы с «контрреволюцией». Я с нетерпением ожидал прихода Добровольческой армии, но она не приходила, а вместо нее перед Пасхой пришли германские войска. Несмотря на то что с начала Великой войны я был настроен против германцев, я им начал симпатизировать за освобождение от большевиков. Появилось в городе несколько русских офицеров, но вся Добровольческая армия все еще не приходила.

Германские войска занимали Крым около полугода, а затем Крым заняли французские, английские и греческие войска. Сейчас же после этого в городе появились части Добровольческой армии, и вместе с этим начали формироваться новые части. Ко всем этим пертурбациям (то есть к приходу германцев, французов, англичан и тому подобное) я относился безразлично. Германцам я симпатизировал за освобождение от ига большевиков; французам за то, что они начали войну с большевиками.

В 1919 году большевики снова заняли Крым. Добровольческая армия в небольшом количестве и французы неделю защищали Севастополь, но все же эвакуировались, вскоре после восстания французских матросов. Большевики вели себя гораздо лучше, чем в 1917 и 1918 году, но все же я был настроен против них весьма враждебно. Красная армия совсем не была похожа на армию и напоминала скорее банду грабителей и налетчиков. Меня очень возмутило то, что командир одного коммунистического отряда начал стрелять из винтовки в бронзовую корону, которая находилась на памятнике потопления кораблей. Это происходило на самом людном месте Приморского бульвара. Вокруг стреляющего собралась толпа, которая подавала весьма недружелюбные реплики по его адресу. Кончив все патроны и не попав в корону, командир ушел при шумном негодовании толпы.

В июне 1919 года Крым снова заняла Добровольческая армия, и в Севастополе стали формироваться новые части армии. Я немедленно, с разрешения родителей, поступил на бронепоезд, который в скором времени был отправлен на махновский фронт. Я довольно быстро освоился с военной службой и, несмотря на ее тяжесть, терпеливо переносил все невзгоды и лишения. При взятии бронепоездом какой-то станции я был контужен и отправлен на лечение в Севастополь. Вылечился я от контузии довольно быстро и с еще большим рвением рвался на фронт. Меня, так же как и всех, встревожило отступление Добровольческой армии, но я надеялся, что это было легко поправимо. После Пасхи 1920 года бронепоезд, на котором я служил, был расформирован, и вся команда была переведена на тяжелую позиционную батарею. Когда началось наступление, я не выдержал и перевелся в кавалерийскую часть, которая была на фронте. В кавалерии служба была еще тяжелее, чем на бронепоезде, но я все же не падал духом, и во мне не угасло желание воевать с большевиками.

В сентябре 1920 года я был легко ранен в ногу, но не вышел из строя. Когда началось отступление и армия дошла до Джанкоя, я все еще надеялся на что-то; но когда я сел на пароход и берег Крыма скрылся из вида, я совсем пал духом. Меня мучили вопросы: что будет с нами? Куда мы едем? Эвакуировались ли мои родители? И много других.

По приезде в Галлиполи я заболел сыпным тифом и пролежал полтора месяца в лазарете. После выздоровления я попал в лагерь. Там жизнь была очень плохая, спали на голой земле, паек был очень мал, и его не хватало. Всю зиму настроение у меня было подавленное, но с наступлением весны появились надежды на что-то лучшее. Одна из этих надежд оправдалась. Всю армию перевели в Балканские государства. Наш полк попал в Болгарию, в город, лежащий на Дунае. Зиму я жил снова довольно плохо, но весной отправился на работы в угольные шахты Перник. Я работал там целый год и, несмотря на жизнь более худшую, чем в Галлиполи, и несмотря на то, что Союз возвращения на Родину усиленно агитировал на Пернике и приглашал всех желающих ехать в советский рай, я остался крепкий духом и решил терпеливо ждать возвращения на Родину вместе со всеми русскими беженцами и при других условиях; а пока решил закончить образование и поступил в Шуменскую русскую гимназию, где нахожусь и сейчас.

18 лет

До 1918 года я учился в реальном училище в городе Тифлисе, а затем уехал на Терек, потому что жизнь не только лишь для меня, но и вообще для русского человека в Грузии была невозможна. Потому что у грузин была мысль отделиться от России еще до 1905 года, но их сдерживали одни лишь казаки, под угрозой плети. А в 1917 году, когда не было на престоле никого, то они захватили власть в свои руки и притесняли русского человека, как им только хотелось.

Прибыв в родную для меня станицу, я думал найти спокойную жизнь, но оказалось совсем противоположное; и тут беспокоили своими грабежами и набегами на станицы полудикие племена – чеченцы и ингуши.

В конце 1918 года пришли большевики, которые своей политикой и террором заставили меня, братьев и отца бежать из дому и оставить то,