Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

степь и поля. Человек, живший на свободе и среди степей и полей и попавший в пустыню, конечно, скучал, страдал и вспоминал свое прошлое. Я не ел иногда, а ходил по пустыне и вспоминал дом свой, вербы нашей левады[176], весенние вечера дома, пребывание мое весной в поле с лошадьми, и все это мне было милым и дорогим. Я здесь уже не мог больше жить и, конечно, заниматься, почему у меня были попытки уйти из корпуса и уехать в Россию, но слух пронесшийся остановил замысел, и я стал ждать будущего.

Предполагался перевоз нашего корпуса в Болгарию, что потом оправдалось, и я очень обрадовался, что увижу славянскую страну, землю, траву, поля и ждал этого дня, который долго не пришлось ждать. В один вечер играл наш кадетский оркестр марши, из которых большое впечатление произвел Белебеевский марш. Мне вспомнилось, что какая великая и могущественная Россия, перед которой преклонялись все, и на которых она смотрела, гордо подняв голову, теперь стонала под игом большевизма. Если бы я был царем, то обязательно до единого человека поперевешал, не имея никакого ни сожаления, ни сострадания. «Вам такая жизнь не нравится, так подите и поищите ее!» – говорил сам себе и чувствовал, как кровь приливает в голову, но вошедший товарищ вывел меня из задумчивости.

В Болгарию приехали мы весной 1922 года, где я немного отдохнул душой и телом. Попав в Шуменскую гимназию, я уже почувствовал прилив сил и энергии и мог приступить к занятиям.

Возраст 23 года

Мои переживания с 1917 года, с 1-го января

Я поступил добровольцем в 1917 году в мае месяце потому, что не хотел учиться, да и плохо понимал, что такое наука. Революция застала меня на Северном фронте. В первый момент революции я очень плохо разбирался, но только спустя два месяца, когда я увидел разнузданность солдат и их отношение к Родине, меня побудило поступить в батальон смерти, куда поступала молодежь, стремившаяся довести войну до победного конца, но что же из этого вышло? – ничего. Наоборот, когда наши товарищи по полку после боя 10-го июля 1917 года, будучи ранеными, попали в Петроград на излечение, они были ненавидимы поголовно всеми, как чернью, так и интеллигенцией. Бывало, пройдешь по улице в форме нашего полка, только и слышишь из-за углов: вот идет жандарм, который получает 1000 рублей в месяц, чтобы восстановить опять монархию.

О, как было больно и жалко этих заблудших сереньких людей, которые не соображали, что делали; вот тут только и понял, как необходимо учение. После боя 10 июля был смотр нашего полка генералом Гурко, командующим 5-й армией, и кто из раненых остался в бою, были награждены орденами Св. Георгия за этот бой; я тоже получил орден Св. Георгия, ибо был ранен в мякоть ноги, но я пожелал остаться в строю.

6-го августа 1917 года из-под Двинска нас перекинули на Рижский фронт. По прибытии в Ригу с нашим полком 12-го августа произошел каверзный случай. Этот случай мне глубоко запал в душу. 12-го августа наша пулеметная команда пошла в баню. По дороге я и несколько моих друзей отстали от команды на несколько кварталов. Вдруг откуда ни возьмись выскакивает человек двадцать солдат латышского полка. И у нас с ними завязалась драка. Я же лично скорей сбегал за помощью в полк. По моему зову вышел весь полк, и завязался настоящий бой между латышскими батальонами и нашим полком, который длился ровно 8 часов. Это началось из-за того, уже как раньше сказал, что нас считали жандармами Николая Второго. И будто бы мы пришли обезоружить латышские батальоны. Но на самом деле ничего этого и не было, а те прислали как ударную силу, еще нравственно не испорченную, против немцев. Но я рад был случаю, что пришлось поколотить отчасти жидов, которые наводнили нашу страну своей гадкой породой. Но я только стал <убежденнее> во всем том, что нашей Родине грозит гибель, как наводнением немцев и большевиков; потому-то я принял решение: как только кончится война, во что бы то ни стало закончить как среднее, так и высшее образование. Но это желание исполнилось за границей.

После случая боя с латышами 18-го августа нам пришлось выступить из Риги на позицию к взморью, где прорвали большевики, но было поздно, потому что вечером же 18-го августа немцы начали бомбардировать город Ригу. И нам пришлось покинуть город. Но это было бегство стада животных, которые <были> в паническом ужасе перед немцами. Ригу было очень трудно взять, ибо она хорошо была укреплена, а войско было достаточно. Но это я объясняю тем, что были разрушены нравственные устои каждого человека. Душу солдат и простолюдина старались развратить всеми способами, а главное, внедрить в душу, что нет Бога, а религия создана только для оморачивания темных людей. А про интеллигенцию не стоит и говорить, ибо она не стояла на своем месте. Но больше всего виновата та аристократия, которая затеяла дворцовый переворот. Больше всего виновата Государственная Дума, которая не смогла удержать чернь от тех беспорядков и безобразий, которые она выкидывала. Мое же личное мнение, что Николай Второй был хороший и добрый император; но если бы и был плохой, то все-таки да был порядок, а при хорошем правительстве народном стал беспорядок. А насчет отрицания Бога не стоит и говорить, потому что каждый своим долгом считает сказать, что Бога нет.

После сдачи Риги я пробыл в полку смерти 38-й пехотной дивизии 1 1/2 месяца и отправился в Москву. В Москву я прибыл как раз в день восстания большевиков. На меня это выступление произвело очень корявое впечатление. Потому, что мы – братья, сыны одной Родины – убиваем друг друга без зазрения совести. Но я недолго пробыл в Москве, и тяжело да и нельзя было оставаться в Москве; во-первых, участник одного заговора, и доброволец полка смерти. Но мне недолго было отправиться в Финляндию. В Финляндию я прибыл в конце 1917 года в последних числах декабря. Но здесь пришлось пробыть всего только три месяца и увидеть последнее падение могущества России; это когда русский флот покидал пределы Финляндии, и взрыв морского форта Ино. Но я понемногу стал мириться с тем, что происходило в России, и даже с большевизмом. Но, по приезде на одном из миноносцев в Кронштадт, после сдачи <нрзб.>, и в Кронштадте я недолго пробыл. Кронштадт покинул в первых числах мая и отправился на юг России. Но попал в Сызрань на Волге, где я