Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

и дал кавалерии возможность ворваться. Началась ужасная рубка; я уцелел лишь потому, что был ранен и лежал около одной разбитой тачанки. Первый, кто ко мне подскочил, был красный кавалерист, мальчишка, который, быстро соскочив с коня, предложил мне раздеться и, видя, что мне самому трудно, стал мне помогать. Оставив меня в одном белье, он поскакал дальше. Первая лава проскакала дальше, а нас, оставшихся в живых, в большинстве раненых и раздетых, погнали в ближайшую деревню. Здесь мы узнали, что из нашего батальона осталось всего двадцать два человека. После всяких допросов и издевательств нас отправили в Лозовую, в особый отдел 13-й большевистской армии.

Здесь нас, как контрреволюционеров, а также золотопогонников, присудили к принудительным работам до окончания гражданской войны в городе Казани. Все это происходило осенью 1920 года; уже начинались холода. Нас отправили этапным порядком на место заключения. По дороге начались заболевания от простуды и голода. Настроение у всех было страшно плохое; я жалел, что не был убит. И если бы не надежда на Бога, то покончил бы тогда с собой. Но вот счастье, рана, которую я получил, начала гнить, и меня в городе отправили в госпиталь. В госпитале я получил надежду на избавление от одного доктора, некогда служившего у моего отца. Этот доктор часто звал меня к себе в кабинет и дал мне понять, что если я захочу рискнуть, то он мне поможет документом и одеждою на случай побега.

В 1920 году в <…>[171] была мобилизация, город был полон новобранцами и, ввиду большого скопления народа, госпитали были переполнены больными с самыми разнообразными «профессиями», как-то: дезертирами, арестованными и красноармейцами. Это все способствовало тому, что доктор выдумал план, который удался на славу. Во время одной комиссии, происходившей в госпитале, всем красноармейцам, болевшим сыпным тифом и после ранения, давался отпуск на 2 месяца. И вот в число красноармейцев попал и я. Мне был дан отпуск и выдано доктором удостоверение, что я красноармеец 4-го запасного полка. С этим документом я, почти что раздетый (потому что мне удалось достать только валенки и порванную шинель), отправился в город, где надеялся застать кого-нибудь из родных или хорошо знакомых. Доехав благополучно до почти что конечного моего пути, я встретил там на станции моего лучшего друга за период гражданской войны. Я страшно обрадовался встрече; мы обнялись как старые хорошие друзья, и с места в карьер начал делиться всеми своими переживаниями, которые последовали после нашей разлуки в городе Новороссийске. Я так увлекся, что не обратил внимания, что этот самый друг – в военной форме со звездой на фуражке, и который начал внимательно меня выслушивать, не перебивая, но изредка задавая вопросы, которые, Боже сохрани, чтобы показались мне чем-нибудь подозрительными. Я никак не мог ожидать, что тот, с которым мне пришлось разделять все трудности войны[172]; я даже пошел дальше, я ему высказал надежду на то, что, может быть, я, по приезде в город <…>[173] постараюсь поступить опять в какой-нибудь отряд, чтобы продолжать борьбу с ненавистными мне большевиками. После своего излияния я начал расспрашивать его о его жизни. Спросил его, почему он со звездой. Он уклончиво мне отвечал на мои вопросы, все стараясь, наоборот, расспрашивать меня. Но в конце концов все было рассказано, и он сделал маленькую уловку, предложил мне закурить, но сказал, что папиросы у него находятся где-то там и что он сейчас их принесет.

Я, ничего не подозревая, остался ждать его на платформе. Близость дома и встреча с моим другом заставила меня быть в самом хорошем настроении духа. Я даже впервые за 6 месяцев пребывания в советских тюрьмах начал петь. Через несколько времени пришел мой друг, который пригласил меня войти в помещение вокзала. Взяв меня за руку, он втолкнул в здание, где я почувствовал прикосновение револьвера к моему лицу. В тот же момент я услышал сзади ругательства моего друга: «Попалась, сволочь белогвардейская, шпион кадетский; теперь, брат, не уйдешь. Товарищ, арестуй его», – обратился он к господину с револьвером. Недолго думая, меня обыскали и отвели в помещение, носящее название ОргЧК, где начался продолжительный допрос и новый мой арест. В момент ареста и ругани моего друга я был ошеломлен. Не знаю, был ли в тот момент испуг, но знаю, что сердце мое обливалось кровью; это друг, которому я доверился, которому я открыл все, что было у меня на душе, мог меня предать.

18 лет

Мои переживания с 1917 года

Во время отречения императора я находился в корпусе; при чтении манифеста у большинства понимающих невольно встал вопрос, что будет дальше. Многие, которые поняли, каковы будут последствия отречения императора, ходили, как больные. К числу этих многих принадлежал и я. Поведение малышей, их ужасные поступки, их отношение к портретам государя, государыни и наследника невольно наводили на мысль, что же будут делать крестьяне, которым не внушали любовь к Родине, государю.

Мой отъезд из этого заведения, шатание по разным комиссарам, все это стало отзываться на мне; все эти комиссары и солдаты, которыми были наполнены все управления и станции, пугали меня. Я стал их бояться. По прибытии на Дон к родителям я почувствовал, что попал опять в старый государственный строй; но это мне показалось сначала, когда я стал вглядываться внимательнее в городскую жизнь, то стал замечать, что здесь тоже заражаются атмосферой, которой была заражена большая часть России. На улицах, площадях стали появляться кучки, толковавшие только о политике. Объявление города на военном положении опять заставило многих волноваться, <…>[174] власть и призывать народ на борьбу с разрушителями Родины; но взрослые либо не хотели воевать, либо боялись, что их будет мало и они ничего не смогут сделать с большевиками. На призыв откликнулась только одна молодежь, но этой молодежи было слишком мало, большевики задавили их своей численностью. Они принуждены были все время отступать, но, отступая, они наносили большевикам большие поражения; отступая медленно, они думали, что солдаты и казаки одумаются и придут к ним на помощь, но помощь ниоткуда не приходила, и они принуждены были уйти в степи, чтобы вновь сформироваться и снова вступить в борьбу с большевиками. По занятии большевиками города улицы опустели, ходили лишь красноармейцы с обысками; иногда пройдет какой-нибудь прохожий, пугливо оглядываясь по сторонам. Грабежи, расстрелы, насилие большевиков еще больше запугало население, и оно пряталось и прятало свое имущество подальше от кровожадных глаз.

Восстание против большевиков, бои на улицах – все