Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

то увлекался кумысом среди его родины и пил его из рук настоящей калмычки. То любопытно присматривался к такому огромному числу совершенно незнакомых людей в больших городах или сравнивал чужие вывески и здания с вывесками и домами нашего города. Очень быстро забылись дорогие лица нашего города, и их начинают заменять уже посторонние, встреченные с уже военной готовностью.

Не прошло и года, как я стал уже взрослым мальчиком, то есть мне так казалось. Я уже тщетно нащупывал свою верхнюю губу в надежде встретить там некоторые признаки желанной растительности. Я уже любил посещать разные театры и везде чувствовал себя совершенно самостоятельным; уже любил находиться в кругу более взрослых и с ними пробовать некоторые, ранее мне незнакомые, шалости, и любил еще, немножко приукрашивая факты, рассказывать о моих геройствах и приключениях. Я любил смотреть, как существо, перед которым я изощрялся и в красноречии, и в маленькой неточности, смотрело на меня тоже удивленными глазами, и любил искать в этих глазах некоторое чувство восхищения моей персоной. На позиции я быстро стал осваиваться. Сначала было довольно трудно, и при виде трупов хотелось бежать, но после, боясь потерять некоторый престиж, я стал деланно храбриться и бравировать. Но в душе делалось черт знает что такое. Перед каждым трупом я рисовал себе и бедную мать, убитую горем (я раньше мог видеть только матерей, и думать о том, что у этих убитых могут быть жены, я не знал). В общем, через год я уже настоящий военный. Уже в сапогах, в модных брюках (галифе) и с погонами вольноопределяющегося. Но как я разочаровался!

Я думал найти на войне какой-то сплошной триумф и праздник, а видел только трупы. Я думал, что буду находиться в каком-то сплошном увеселении, а пребывал в большинстве случаев в ужаснейших физических ограниченностях. Хотя и вначале я не имел какого-либо твердого и даже вообще убеждения, но уже через год я стал каким-то пассивным, ничего особенного не желающим, ни к чему сильно не стремящимся. Все эти погоны и перья, которыми мы были разукрашены, как боевые петухи, начинают терять для меня свою прелесть и ценность, и я начинаю вырабатывать в себе какое-то особое философское отношение к войне и к армии. Я вначале думал, что армия – это в высшей степени что-то благородное, умереть готовое для каких-то мне неизвестных идей; я видел в ней что-то святое, а столкнулся на самом деле с самым животным и гадким понятием об армии. Как я ни стараюсь напрячь свою память, но никак не могу припомнить хоть одну какую-нибудь идеально чистую, бескорыстную и благородную личность.

18 лет

Мои переживания. 1917–1922 годы

1917 год. Этот год никогда не забудется в моей жизни. С него началась тяжелая пора. В это время я увидел жизнь во всей ее наготе; жизнь, не покрытую розовыми лепестками. Этот и последующие за ним четыре года оставили глубокую неизгладимую печать на моей жизни, моем мировоззрении, характере.

С чего это началось и как происходило? Точно и подробно ответить на этот вопрос невозможно. Картины недалекого прошлого пробегают перед глазами, как в калейдоскопе, одна заслоняет другую, одна другой кошмарнее. Уследить за всеми и описать все нет никакой физической возможности. Возьму более яркие, более выпуклые, которые лучше сохранила память.

Вот поднимается завеса семи прошедших лет, и я вижу себя еще маленьким мальчиком в Москве. На дворе зима. Холодно, морозно. Ветер уныло завывает в трубе, как бы предсказывая будущую судьбу России и перемену в моей жизни. Помню, потом наступил теплый солнечный весенний день, день мартовской революции. Радостно и весело было на душе. Я радовался веселому солнышку, прилетевшим птичкам, радовался чему-то новому, происходившему на улицах Москвы. Вот валят толпы народа с красными флагами, с новыми песнями. Говорят, что царя нет. Что война кончится долгожданным миром. Я радовался и тому, что царя не будет; мой детский разум понимал тогда, что царь слишком слабоволен для управления своим громадным народом в такое тяжелое время. Он ничего не мог сделать сам, слушал своих приближенных и Распутина. Так думал я тогда: «Что-то будет новое. Будет править народ. Будет равенство, братство, свобода». Сбылись ли эти красивые величавые слова на деле? Правда ли стал править народ, правда ли наступил рай на земле, где все люди – братья, свободные и равные? О, нет! Удостовериться в этом пришлось очень скоро, кажется в тот же вечер. Наступила ночь. Революционная московская беспокойная ночь. Только что улеглись спать. Вдруг стук в дверь – что такое? Пришли с обыском. Перерыли все в квартире. Забрали бумаги отца и вместе с бумагами ценные вещи. Первое разочарование.

Потом пошли обыски все чаще и чаще. В квартиру вселили каких-то новых жильцов, еврейчиков. Где же свобода, так долго жданная? Но это еще только маленькие цветочки; ягодки же были впереди.

Наступило лето. Поехали, как обыкновенно, в имение в Тамбовскую губернию. Уже тогда что-то тяжелое залегло на душу, и начало давить предчувствие чего-то страшного, неминуемого, непреодолимого. Как были настроены крестьяне? Я был тогда еще маленьким, но вот что оставила мне память. Крестьяне были в большинстве случаев рады совершившемуся перевороту. Радовались они еще больше тому, что им была обещана долгожданная земля. Лишь изредка раздавались голоса стариков: «Не к добру это, братцы, ох, не к добру! Ить народ-то как лается и песни-то все бесовские поет».

Но вот начались (с убийством князя Вяземского) погромы наших соседей-помещиков. Выйдешь, бывало, на двор и слышишь, как кругом стучат топоры, скрипит отдираемое с крыш железо, звенит разбиваемое стекло. Изредка раздаются выстрелы. Помню, наступило 1-е декабря. О, этот день послужил кошмарным началом бедствий, которые пришлось мне вынести. Этот день был пасмурный, холодный. Северо-восточный ветер налетал сильными порывами и поднимал целые лавины снежной пыли. Проснулись рано. Какая-то особенная тяжесть залегла на душу. Сели пить чай. Вдруг на дворе послышались крики, шум, ругань. Я подбегаю к окну и вижу толпу крестьян, которая направляется к нашему дому. Впереди какой-то солдат в зеленой шинели. В руках у него топор. Он что-то дико кричит. Толпа глухо ему вторит. Вот они подходят ближе. Глаза их сверкают гневом. Это уже не люди. Это взбунтовавшаяся стихия человеческих душ, забывших совершенно все святое. Это звери в образе людей. Злоба прорвала наконец плотину, так долго ее сдерживавшую, и вылилась. Нет силы, которая теперь могла бы сдержать эту толпу. Чем, по каким побуждениям двигалась она? Впереди был вожак. Он знал, что делал, куда вел. Толпа