Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

нашел горсточку храбрецов, не желавших подчиняться красному игу. Меня это очень обрадовало, и, в свою очередь, присоединился к ним. Но мы недолго продержались, всего лишь с месяц, хотя нам помогали чехословацкие дружины, но врагов было много; во-первых, латышские батальоны, с которыми я дрался под Ригой; и пришлось опять встретить <их> на своем пути. Но вскоре и Сызрань покинул, а направился к себе на родину в Литву, где я думал найти отдых; но здесь его я не нашел, ибо был возмущен всей той неправдой со стороны немцев по отношению к оккупированным областям. После всего виденного и испытанного я стал стараться развивать дух националиста и ненависть ко всему нерусскому. Стал присматриваться к окружающей обстановке и к людям. В конце же 1918 года я прибыл в Добровольческую армию, где всего лишь прослужил два месяца на фронте и потерял ноги. С потерей ног я больше сознал, как необходимо учиться.

В 1919 году в ноябре месяце я поступил на общеобразовательные курсы, но здесь тоже недолго пробыл, потому что пришлось эвакуироваться из России. Но я все равно не падал духом и не падаю, а надеюсь увидеть величие нашей матушки России. Один счастливый случай в Константинополе помог мне исполнить мою заветную мечту, а именно поступить в гимназию, хотя я имел уже 20 лет да вдобавок со 2-го класса городского училища. Но я все-таки добился своего и поступил в 5 класс, хотя не знал ни одного языка, а об математике и говорить нечего, это была для меня китайская грамота. Но для пользы России в течение двух лет я заставил себя догнать по всем предметам. В настоящий момент я в 6-м классе, учусь почти на круглые 5, 1-го июня буду переведен в 7-й класс. На свете нет ничего невозможного, что бы человек ни пожелал, всего он может добиться.

20 лет

Революция произвела на меня жуткое, но в то же время и непонятно-радостное впечатление. Разговоры взрослых о том, что теперь будет хуже, что скоро будет то, что было во Французскую революцию; говорили о терроре, вспоминая гильотины. Это было услышано в кругу родных. Улицы были полны народу. Красные банты резали как-то глаза. Приходили войска, кругом было радостно и как-то ново. Уличная жизнь производила непонятно-радостное впечатление. Находясь больше дома, чем на улице, ясно взяло перевес мнение окружающих меня родных, и я чувствовал какую-то неприязнь к революции.

Время шло. Постепенно я начал разбираться в явлениях, которые окружали меня все чаще и чаще. Реквизиции, сопровождаемые толпой кричащих торговок, грабежи с ужасной резней, наконец выборы в какое-то собрание. Как следствие выборов, началась партийная борьба. На улицах нашего города завязалась борьба между «большевиками» и «кадетами». Большевики – восставшие местные рабочие. Кадеты – юнкера 3-й N… школы прапорщиков. Почему эти люди дерутся? Что они хотят? Юнкера почему – ясно. Во-первых, они защищаются от озверевшей толпы; а во-вторых, они же военные, они опора современной им твердой власти.

Что же хотят озверевшие рабочие? Ответ легко найти в прокламациях, разбросанных по городу рабочими. Они хотят истребить «золотопогонную сволочь»; они хотят, чтобы крестьяне и рабочие объединились и истребили «буржуев и интеллигенцию». Хотят многого, нужно разобраться. Впервые я начинаю ясно разбираться, кто чего хочет и что он может получить.

Кто такие «золотопогонники»? Это те, которые страдали за Родину, отдавали по капле крови за каждую пролитую Родиной слезу. Зачем же их истреблять? Истреблять тех, без которых солдаты, кричащие, что «и мы проливали кровь», в трудные минуты битв были как стадо без пастырей. Это несправедливо!

Истреблять интеллигенцию, правящую страной? Прежде всего, что такое интеллигенция? Происходит от латинского слова intellego[177]. Истребить в стране понимающий элемент и оставить темную массу. Это невозможно. Кто будет править страной? Рабочий – он не готов. Он рабочий. Он так же не может быть министром, как министр – рабочим-специалистом.

Разобравшись в этом, я решил, что большевизм не может существовать в рамках обыденной спокойной жизни. Преследования, ночные расстрелы и еще много причин заставили меня довольно легко стать антибольшевиком.

Достойный великой памяти Его Превосходительство ген<ерал> от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов первый восстал против гибели Великой Родины. Собрав единомышленников, он двинулся в поход, названный Первым кубанским походом.

Чудеса храбрости добровольцев и редкая, случайная храбрость большевиков ясно говорили, что борьба идет, с одной стороны, за идею освобождения Родины, а с другой, за интересы жидов. К тому времени жиды становились мотористами русского государственного мотора. Они захватили власть над черной массой. Этого я не понимал; вернее, не знал, что творят «обиженные царем русским – граждане еврейские».

Меня тянуло в армию. Я жил этой мечтой. Отец только что перенес кризис сыпного тифа, и я убежал в армию. Правда, желание попасть в армию росло еще больше, когда я слышал рассказы раненых офицеров в госпиталях Мариинской гимназии. В этом госпитале я работал простым санитаром-волонтером. Часто, сидя на кровати раненого поручика Б., я задавал ему вопрос: «Возьмешь меня с собой?». Он отвечал, что я еще молод и хочу в армию из-за приключений и, наверное, не преследую никакой идеи. Во время одной такой беседы он меня обидел напоминанием об идее. Я погорячился и прямо сказал, что я думаю и чего хочу. Мои слова его удивили, и он, после долгих разговоров, согласился взять меня с собой.

Я в армии. Отступление. Дон, Ставрополь, Кубань; все пройдено, много пережито. Эвакуация, Крым. Теплый, уютный Крым. Зеленеющий, шумящий, веселый Бельбек, где стояла база нашего бронепоезда и учебная команда. Все это как-то перемололось в голове и улеглось, и спит до сих пор красивым сном. Но этот сон имеет свой грустный конец; это – эвакуация. Мы покидали последний клочок Великой Русской земли.

Константинополь. Его жизнь. Иностранцы, ставящие рубль выше Бога. Все это заставило подробно вспомнить Россию. Именно подробно вспомнить тех дураков, которые кричали: «Господа, мы отстали от Запада, учитесь у него». Правда, Константинополь не есть Запад, но это правильное зеркало Запада. Константинополь служит пристанищем людей разных национальностей и разных культур; а значит, по Константинополю можно судить о Западе. Правда, чувствуется, что русский холст грубоват в сравнении с английским шевиотом, но не в материях дело. Чувствуется, что русская душа красивее и шире западной души, идеал которой – рубль.

Существовал я на деньги, полученные от иностранцев за исполнение всякой работы. Душа соскучилась по русскому языку, по русскому обществу. Я узнал, что в Константинополе есть русская гимназия. Прежде чем поступить в гимназию, мне