Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

что есть потеплее, старается согреть окоченевшее тело. Думы у всех невеселые, у всех старших озабоченность на лице. Лишь иногда вечером мама захочет развлечься, просит дядю (другого брата мамы) поиграть на гитаре, а меня попеть. Голос у меня был тогда хороший, и я пела с увлечением, забыв хоть на время все. Часто пели хором богослужебные вещи, и так проходили дни. Где-то далеко теплилась надежда, что все пройдет, что жизнь еще улыбнется нам. Но пока все лишь только скорбь, горе, и редко выпадали радости. Я перешла в пятый класс, но учиться дальше мама меня не пустила, потому что ученья не было, а были лишь там разговоры с мальчиками о политике, о том, что нет Бога, о всем, о чем угодно, только не о учении. Я плакала, умоляла пустить меня учиться, но мама настояла на своем. Дома я читала, играла с двоюродными сестренками, помогала бабушке по хозяйству и не думала о будущем, потому что я еще была девочка, маленькая девочка 14 лет. Не знала о том, что в том же году мне, маме, папе и двум братьям предстоит отъезд из родной России и вместе с тем избавление, радостное избавление от всех ужасов этого советского ада.

Расставалась я с Россией скорее с радостью, видя, как жаждут этого родные; хотелось успокоения, забвения всего перенесенного. Но в последнюю минуту мне было тяжело; я готова была остаться, только бы быть на Родине. Уезжали с надеждой, что в скором будущем вернемся в Россию, но уже более успокоенную. Мы не знали, что еще много испытаний ждет нас на чужбине, лишений, волнений, но это все ничто в сравнении с жизнью в России.

Здесь я могу окончить образование, учиться и жить спокойно и не боясь говорить правду. Но детство, дорогое детство, прошло и не вернется никогда. А годы юности проходят бесследно, без радости, вдали от родных и от Родины. Радости очень мало, а горя кругом много, Боже, когда же все будет хорошо?! Когда окончится вражда? Когда мы вернемся?! Эти мысли постоянно лезут в голову. Но за все теперешнее я благодарю Бога; все же нам лучше, чем нашим бедным родным в Советской республике.

17 лет

С 1917 года

Я жила в далеком городке Остроге Волынской губернии. Жили мы спокойно, тихо. Ждали от папы писем; он был на фронте. Но вот все сильнее и сильнее стали доходить до нас слухи, что не все спокойно. Что государь собирается отречься от престола. Все стали говорить вслух о своих мнениях. Я была тогда еще совсем ребенком, но когда мне сказали, что государь отрекся от престола, как-то больно застонала душа. Мы, дети, еще тогда сделались уже взрослыми. Стали рассуждать, вслушиваться в разговоры старших. Много было пережито за это время, всего и не вспомнишь.

Волнение с каждым днем все усиливалось. И так началась гражданская война. Сколько лилось крови безвинных людей! Билось два ревнивых чувства в моей душе: чтобы наши близкие люди были с нами, а другое, что нужно защищать Родину от этих мерзких гадов, большевиков. Теперь уже я взрослая, и когда я начинаю воспроизводить все те переживания в своей памяти и вдумываться, то больше и больше у меня возникает свое мнение, свой взгляд. Вспоминается та тихая, спокойная жизнь. Родная, милая, далекая Россия, слышишь, что здесь есть люди, которые жаждут тебя и молят за твое спасение.

Я помню только, когда мы переехали из Острога в Крым уже во время гражданской войны. Еще не было такого разгара революции. Вообще я тогда еще не особенно понимала это и не придавала этому никакого значения. Встречать и самой переживать мне особенно не приходилось. Как мы выехали в Крым, где в Керчи меня отдали в институт, так я до самой эвакуации прожила там. Родные мои много странствовали, и ими было больше гораздо пережито, чем мной. Помню только, как волновалась моя детская душа, долгое время не получая писем от папы и мамы; как всякие смутные мысли приходили мне на ум. Особенного со мной ничего такого не случилось. Живя взаперти год в институте, не слыша и не видя ничего, но когда мои родные стали жить в Керчи, то я уже стала хотеть все узнать и услышать. Я тогда своей детской душой уже ненавидела ужасно всех этих большевиков за то, что они так злы и несправедливы. Но, с другой стороны, меня тоже возмущало и в нашей Добровольческой армии такое халатное отношение к делу, все эти грабежи в тылу, а на фронте нужда, голод, нет одежды у солдат, а все требуют от них же. На моих глазах делались все дела в Крымско-Азовской армии. Здесь, в тылу, пьют, кутят, гуляют, а там, среди смерти, дерутся усталые, голодные воины. Они борются за этих мерзавцев, которые здесь кутят, за их же спасение! Но разве знали об этом бедные дети, которые оставили свой семейный очаг и всей своей горячей детской душой пошли спасать Россию. Я не могла смотреть на этих генералов, которые здесь спасают свою подлую совесть, а там дерутся с большевиками дети. И рухнуло все… Оно и должно было рухнуть! Разве можно было одному человеку среди его окружающих что-либо сделать? Рушится вера, надежда! Ослабевают силы. Мы эвакуируемся! Куда? Зачем? Если бы я была тогда не ребенком, то я никогда не покинула бы своей бедной Родины, терзаемой злыми коршунами. Не покинула бы могилы своего императора и его семьи, могилы положивших свою жизнь за спасение России. Надо было положить свою жизнь там, на Родине!

Вспоминается тяжелая картина эвакуации. Эти измученные, изнуренные солдаты, воины, которые боролись за спасение своей Родины, а теперь разочарованные, потерявшие надежду, едут, куда – сами не знают. Им все равно было тогда, куда их везли. Они чувствовали, что они покидают свою родную любимую Родину. Они молча прощались с милым родным берегом, который скоро станет для них чужой и далекий. Быстро волны мчали наш корабль, куда – не знал никто! Все мчались куда-то в неизвестность. Ехали мы несколько дней, и наконец мы добрались к стенам Константинополя. Что за чувство было у всех! Все казалось чужим, горьким, и что нас ожидало, а там остался милый берег России, той Великой России, которая стонет, и льются по ней реки крови. Крови безвинных людей.

Потом Галлиполи; там тяжелые, полные отчаяния дни. Но о Галлиполи сохранились некоторые хорошие воспоминания. Там были люди, которые смогли сделать более переносимой жизнь