МИД. Министры иностранных дел. Внешняя политика России: от Ленина и Троцкого – до Путина и Медведева - Леонид Млечин

Кровопролитие в Будапеште грозило Советскому Союзу серьезными осложнениями, но тут, на радость Москве, началась война на Ближнем Востоке, которая отвлекла внимание мирового сообщества от событий в Венгрии.

Академик Андрей Сахаров вспоминал, как той осенью после успешных испытаний водородной бомбы ученых награждали в Кремле. Вручал награды секретарь Президиума Верховного Совета СССР Александр Федорович Горкин. До начала церемонии разговор зашел о венгерском восстании и о войне на Ближнем Востоке. Горкин по-свойски сказал ядерщикам:

— Ну, в Венгрии мы, конечно, вдарим. Надо бы и на Ближнем Востоке вдарить как следует, но далеко. А жаль!

Летом 1956 года Шепилов летал в Каир на переговоры с новым президентом Египта Насером. Вернувшись в Москву, Шепилов доложил Хрущеву, что Насер намерен национализировать Суэцкий канал, который управлялся французско-английской компанией. Так и произошло — египетские войска взяли контроль над каналом.

Это вызвало гнев Парижа и Лондона, которые решили силой восстановить свои права. Франция, Англия и Израиль атаковали египетские войска. В ночь с 5 на 6 ноября 1956 года, через двадцать четыре часа после того, как советские танки начали сокрушать венгерское восстание, министр Шепилов обратился к председателю Совета Безопасности ООН с требованием прекратить агрессию против Египта.

Одновременно было распространено письмо главы советского правительства Николая Булганина: «Мы полны решимости сокрушить агрессоров силой и восстановить мир на Ближнем Востоке… Если эта война не будет пресечена, то она может принести с собой опасность перерастания в третью мировую войну». В послании премьер-министру Англии Энтони Идену звучали не менее пугающие формулировки: «В каком положении оказалась бы Великобритания, если бы она была атакована более сильными государствами? А ведь эти страны могут воспользоваться, например, ракетным оружием». А в письме Булганина премьер-министру Израиля Давиду Бен-Гуриону говорилось, что его действия «ставят под угрозу само существование Израиля как государства».

Это были зловещие намеки и бесшабашная бравада — отличительная черта хрущевской дипломатии. Ради нового союзника на Ближнем Востоке Никита Сергеевич, похоже, был готов на все. Угрозы сработали. Запад отступил.

Хрущев чувствовал себя на высоте. Он решил, что Запад слаб и его можно с успехом шантажировать. Это приведет Хрущева к идее берлинского ультиматума 1958 года и к попытке установить в 1962 году на Кубе ядерное оружие. Тогда мир действительно оказался на грани третьей мировой войны…

РЕВНОСТЬ И ОБИДА

Но почему же после таких очевидных дипломатических успехов так скоротечно закончилась министерская карьера Шепилова?

По мнению его внука писателя и журналиста Дмитрия Косырева, Никиту Сергеевича одолевала ревность — в мире говорили о внешней политике Шепилова, а ведь могла быть только внешняя политика Хрущева.

Первым поводом для недовольства стало выступление Шепилова на международной конференции по Суэцкому каналу, которая проходила в Лондоне во второй половине августа 1956 года. Дмитрий Трофимович возглавлял советскую делегацию. Свою речь он поручил готовить двум командам — мидовской и своей, из «Правды». Правдисты написали ему красивое выступление, но за основу он все-таки взял мидовский вариант.

Шепилов вспоминал, как в Лондоне к нему в советское посольство приехал Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес. Известный своей неуступчивостью американец сказал:

— Я приехал к вам потому, что в вашем весьма лаконичном заявлении по прибытии в Лондон я нашел одно слово, которое дает надежду, что мы с вами можем попытаться найти общую почву для разумного подхода к решению суэцкой проблемы. Это было бы весьма затруднительно с господином Вышинским, который, само собой разумеется, заслуживал высокого уважения. Мне трудно представить себе человека, который мог бы доплыть до конца, слушая блистательные речи господина Вышинского…

В Москве Шепилову было приказано назвать политику Запада «открытым грабежом и разбоем». Он указание игнорировал. Вернувшись, 5 сентября отчитывался о поездке на заседании президиума ЦК. Объяснил свою позицию так:

— У нас наладились отношения с американцами, ссориться нет нужды.

Хрущев возмутился:

— Ах вот как? Ты хочешь сам определять политику?

В постановлении президиума записали, что «ЦК КПСС одобряет линию поведения и практическую работу делегации Советского Союза на Лондонской конференции». Но Хрущев сказал, что министр не выполнил указание ЦК, то есть проявил невоспитанность как член партии, и этот проступок имеет принципиальное значение.

Формально Шепилов ушел из МИД в ЦК партии с повышением. В феврале 1957 года на пленуме ЦК его вновь сделали секретарем ЦК по идеологии. В реальности же Хрущев затаил на него обиду. Между ними началось охлаждение. Тем более что Шепилов, явно не понимая, как быстро меняется характер Никиты Сергеевича, продолжал спорить с Хрущевым.

Когда Хрущев задумал коренным образом поменять систему управления экономикой и вместо министерств ввел систему региональных совнархозов, Шепилов пришел к нему со схемой, на которой были показаны сложные связи Горьковского автомобильного завода с другими предприятиями, от которых завод получает запасные части и материалы. Шепилов объяснял первому секретарю, что при новой схеме предприятия не смогут эффективно работать.

— Ну знаете, — насмешливо говорил потом Хрущев, — такая паутина получилась, и Шепилов, как муха, попал в эту паутину и дальше двигаться не может. Я говорил ему: вы рассуждаете неправильно. Когда реорганизуем управление промышленностью, будет расти разумная кооперация, а все глупые, ненужные связи отпадут.

Шепилов как экономист был прав, но это станет ясно уже после того, как его вышибут из ЦК.

Испортились и личные отношения. Они больше не встречались семьями. Хрущев даже не пригласил Шепилова на свадьбу сына, хотя позвал всех остальных партийных руководителей высшего ранга.

Ворошилов встретил Шепилова и спросил:

— Идешь на свадьбу?

Тот ответил:

— Нет, меня не позвали.

— Да? — Ворошилов как бы обрадовался и гордо добавил: — А я иду.

«ПИЖОНЧИК И СТИЛЯГА»

В октябре 1957 года Молотов, Маленков, Каганович и Булганин решили свергнуть Хрущева. На президиуме ЦК они предъявили Хрущеву целый список обвинений. И вдруг Шепилов тоже начинает критиковать Хрущева. Не потому, что он поддерживал Молотова и других, — ничего общего между ними не было, а по принципиальным соображениям. Шепилов оставался хрущевским человеком, но он искренне высказал то, в чем был убежден. Ему не хватило аппаратной осторожности, умения промолчать, посмотреть, как дело повернется, и потом уже смело присоединяться к победителю.