Резюме сортировщика песчинок - Любовь Александровна Афоничева

тянет его за мочку уха, как часто тянет себя. И Рур только поджимает губы.

– А сам-то ты чем планируешь нам помочь? – интересуется Венц.

– Я? Я уже отправил мехиментору заявку на индивидуальное занятие. Так что в ближайшее время мне предстоит сыграть роль примерного ученика… Ну и задать ему пару профессиональных вопросов с подвохом.

Отчасти это блеф. Я пока не знаю, что такого можно спросить у мехиментора, что помогло бы выяснить, не он ли отстреливает учеников в свободное от работы время.

– Кстати, стало бы гораздо проще, если бы мы поняли, какой у Стрелка мотив, – перевожу я тему.

– Так ты же у нас специально приглашенный эксперт по насилию и агрессии, – тут же цепляется Рур. – Вот и проясни для нас мотив.

– Моя… экспертность в этих сферах сильно преувеличена.

– Тобой самим. Всего лишь день назад, – напоминает Белый.

Возразить нечего. Поэтому я просто молча пожимаю плечами.

– Значит, сегодня мы вряд ли можем быть полезны друг другу чем-то еще. Когда ты планируешь поговорить с Ро? – спрашивает Инхо.

– Завтра. Послезавтра. Когда у него найдется время.

– Тогда… скажем, через три дня встречаемся здесь же и обсуждаем: кто что выяснил, понял, услышал, сообразил или проинтуичил. Надеюсь, хоть какая-то зацепка нарисуется.

Мне, стало быть, кивают в сторону двери.

И на первый раз действительно достаточно. А то я уже начинаю мечтать о специальной баночке, куда можно сплевывать яд.

– Ну, тогда приятно вам обсудить меня в мое отсутствие.

Я закрываю за собой тяжелую, будто из настоящего дерева, дверь. Прислоняюсь к ней спиной и непривычно голым затылком. В конце коридора появляется мехозяйка Песочницы. Она с достоинством перебирает короткими лапками, втягивая накопившуюся за день пыль. Изящный орнамент на промхитиновых пластинах переливается всеми оттенками синего.

Симпатичная.

Но мой Луу будет лучше.

В этой части истории я ощущаю первые предвестники эготрясения. Нет такого слова? Ну, вот теперь, значит, будет

На моей голове лежит солнечный заяц. Такой жирный, что в более гастрономически вольные времена он просился бы в солнечное рагу. А сейчас – разве что в солнечный заповедник. Вместе со всем этим утром, неправдоподобно ярким для самого серого месяца в году. Нет, серьезно, такое солнце в ноябре – это вообще законно? Или все же относится к какому-нибудь разряду запрещенных веществ… то есть запрещенных явлений?

Помимо солнечного утра у меня есть и еще один повод для улыбки – ночь выдалась удивительно спокойной, кошмары взяли отгул. Как же приятно снова чувствовать себя выспавшимся!

Я влезаю в крупночешуйчатый свитер с дырками, сквозь которые можно разглядеть кусочки карты звездного неба, и отправляюсь завтракать. Чтобы не нарушать внезапную лучезарность бытия – не в Кормушку Песочницы, где будут сплошь знакомые рожи, а в какую-нибудь по-утреннему тихую орфейню. Хочется немного оттянуть тот момент, когда нужно будет держать лицо, держать удар, держать ответ… Чаще всего мне это в удовольствие, да. Но иногда хочется побыть просто парнем без репутации, у которого нет забот, кроме одной: угадать, какой из предлагаемых наборов белков, жиров и углеводов – самый вкусный.

Наверное, именно поэтому я захожу в орфейню «Роса. И_рис». Не то чтобы мне так уж нравилась ня-кухня, зато я здесь раньше никогда не бывал. А значит, перспектива безмятежного завтрака вырисовывается вполне отчетливо. К тому же и интерьер не вызывает раздражения. Лаконичный, без пестроты и душной экзотики: штук десять столиков из тонкого промхитина, который выглядит точь-в-точь, как бумага. На светло-серых стенах – цепочка маленьких черно-белых рисунков. Если присмотреться к ним повнимательнее и проследить за сюжетом, можно понять, что это довольно суровое, но красивое моралите, где Щедрость борется со Скупостью и в конце концов побеждает. Довершает картину многолапая кулинарная мехимера киноварно-красного цвета.

Может, не вполне идеально, но придираться я не настроен. Наугад выбираю из меню нечто с овощами и витиеватым названием: «То, что осень вплетает в волосы ветра». Не слишком дорогое. Респы, которыми снабжают меня родители, уходят быстро, а свои у меня вряд ли заведутся, пока я не стану действующим мехимерником.

Людей для утреннего времени многовато. Неужели Мантикорьевск накрыла очередная волна ня-любви? Или у лаконичных интерьеров больше поклонников, чем я предполагал?

И только когда панели на одной из стен с легким треском раскрываются стилизованным цветком и превращаются в сцену, я понимаю, что ожидается представление. В орфейнях это обычное дело – но, как правило, вечерами. Очевидно, «Роса. И_рис» решила прогнуться в поклоне перед любителями завтракать красиво. Может, я к таковым и не отношусь, но небольшое развлечение в качестве добавки к пресноватому, надо сказать, кушанью меня вполне устраивает.

Ровно до того момента, когда на сцену выходит Слава Па.

Вот и все, хрупкой почти-идеальности этого утра настал каюк.

Мне даже просто знакомые лица видеть не очень хотелось. А это – не просто знакомое лицо. Это жалкое лицо слизняка, который обязательно вздрогнет и спрячет ладони в рукава, если меня заметит.

Пока, правда, не замечает. Слишком занят настройкой чего-то архаичного, но явно предназначенного для извлечения звуков. А потом – игрой на этом инструменте. И пением.

Как ни странно, больше в орфейне ничего не происходит. Ни тебе тщательно выстроенной цепочки сменяющих друг друга запахов, ни блуждающих по стенам многозначительных бликов и мерцаний. Ни даже танцующих на стойке фантомных журавликов. Просто тощее существо и доска с натянутыми на нее струнами, из которых оно старательно выщипывает, выглаживает и выстукивает музыку.

Но вот голос… Наверное, все дело в его голосе.

На меня почти сразу накатывает ощущение, что в нем звучит равнина, покрытая жесткой бурой травой. И стремительно текущие над этой равниной облака. И поджарая улыбчивая тень, которая неспешно приближается от горизонта.

Меня передергивает.

Я пытаюсь вслушаться в слова – но они оказываются совсем не о том. Какой-то огонь, какой-то пепел, какой-то учитель. И слезы, кто бы сомневался. Ничего общего со сдвоенным блеском улыбки и маленького острого ножика.

И все же ледяные муравьи ползут по моему загривку. А значит, что-то общее есть.

Кто сказал, что неизбежность всегда подходит тяжелым каменным шагом? Вот же, у нее упругая шелестящая походка. И светлый рептильный взгляд. А вот падают капли-минуты. Прямо по лбу. И в каждой заключено то, что невозможно вытерпеть. Только, оказывается – возможно…

Но как Па может об этом петь, если с ним ничего подобного не случалось?

Или… случалось? И случается каждый раз, когда он встречается со мной?

Нет, нельзя сравнивать. Я не такой, как тот. Да, я