Резюме сортировщика песчинок - Любовь Александровна Афоничева

в нижние слои Ноо, а торжественно привинчено к нашему славному зданию и еще к паре-тройке улиц в разных городах. В отличие от имени Венедикта Никакого, которое не привинчено ни к чему. Хотя читать и понимать его нам гораздо проще, поскольку он смешивал слова только со словами. Правда, не особенно заботясь о том, насколько взрывоопасной может получиться эта смесь.

Обычно на лекциях Павлы Имберис я не отвлекаюсь. Но в этот раз, несмотря на тему, выбранную отчасти в мою честь, я слушаю не слишком внимательно. Больше наблюдаю за рыцуциками. За тем, как здоровяк Белый практически забывает дышать, полностью поглощенный историей, которую выплетает из слов ментор. Как Венц задумчиво водит кончиком косы по нижней губе. Как Рур азартно вылавливает из Ноо факты, пытаясь поймать Имберис на незнании каких-нибудь мелких деталей. Вроде того, какого цвета кофта была у Никакого на его первом публичном выступлении. Но, естественно, получает в придачу к своему запросу ворох других фактов, столь же незначительных, но ярких. А потом ментор еще и ловко подбивает Рура на выразительное чтение стихов. И они ему, пожалуй, в чем-то идут – так же торчат острыми углами во все стороны.

Некоторые строчки даже меня цепляют, как неловкий локоть в толпе. Вот эти, скажем: «Мир шелестит абьюзерами в цвету, и выбирает идеи: „Еще вон ту, поамурзительней, при боевых когтях, с ней целоваться – словно топить котят“…»

Я делаю очередную попытку вникнуть в лекцию.

– В то время с формой как только не экспериментировали. Но как раз Веню Никакого классическая форма вполне устраивала. Гораздо больше его занимали взаимоотношения поэзии и реальности. А еще – творческой личности и ее персонального мифа. Пристально и… ммм… невеликодушно разглядывая биографии некоторых всенародных любимцев, можно подумать, что тонкими материями, хрупкими, горькими, нежными переплетениями слов они порой прикрывали мелочность, тщеславие, слабость. Жестокость. Что само по себе никакой еще не повод для «фи», но это вы и так знаете, дружочки, вас же учат мыслить широко. На самом деле гораздо печальнее, когда перечисленное и прикрыть-то нечем…

Павла Имберис делает паузу и задумчиво крутит на пальце крупное кольцо, сплавленное из нескольких асимметричных треугольников.

Я снова смотрю туда, где сидят рыцуцики, и неожиданно пересекаюсь взглядами с Венц. А взгляд у нее такой… будто взяла она последнюю фразу ментора, сложила ее самолетиком и отправила прямо мне в лоб.

Хорошо быть человеком с фантазией. Но иногда хочется убрать свое воображение в маленький ящик с большим замком и доставать только при необходимости.

Я снова принимаюсь ловить потерянную нить рассказа.

– …скорее обратная – он вдумчиво создавал себе образ лихого отщепенца, в то время как на самом деле был… На самом деле Веня Никакой был довольно-таки мягким человеком. Сильно переживающим. И сопереживающим. О чем, правда, к концу его жизни уже почти никто не догадывался. Даже Аэд в какой-то момент отошел в сторону – и больше не подходил. Хотя, надо признать, он долго продержался: вытаскивал Никакого за шкирку из саморазрушительных эскапад, одергивал, когда тот чересчур задавался. Просто ходил с ним по улицам и говорил о поэзии. Но, как я уже сказала, однажды и он перестал различать: когда Веня настоящий, а когда… дает представление. – Ментор звонко чихает в серебристый вельветовый рукав и продолжает. – Вероятно, тот и сам в какой-то момент потерял эту границу и больше не смог ее нащупать. Есть, знаете, у темного мифа такая особенность – рано или поздно он пожирает своего создателя. Тут, правда, еще дамочка одна посодействовала. Дамочки – они часто содействуют, работа у них такая. Нет, я не про женщин, если что, я вот именно про дамочек. Как бы вам, чтобы понятнее… Да, наверное, никак не надо. Этически сомнительно. К тому же, знаете, сейчас уже трудно сказать, насколько Веня сам искусил Раю Онаши искусить его…

Ментор опять крутит кольцо на пальце, каким-то очень юным жестом ерошит пепельный ежик волос и декламирует:

– Волосы пахнут лавровым листом,

мрамором пахнут скулы.

Я, как страница, где текст «про то» –

ты бы перелистнула.

После вернулась, и, закусив

краешек одеяла,

пальцы запутывала в курсив.

А напоследок – смяла.

Что ж, лично я не вижу никакой несправедливости в том, что этого Веню в историю литературы пустили только в массовке потоптаться. Но вот что меня действительно впечатляет, так это метаморфоза, произошедшая с голосом ментора Имберис во время декламации. Обычно суховатый, он обрел глубину и даже контрабасовой какой-то струной завибрировал.

Я вдруг понимаю, что до сих пор ни разу не задумывался: а как эта занятная тетка живет вне Песочницы? Одна или с кем-то? Мужички ей нравятся или феминки? И те, и другие? Или ей нравятся только мертвые поэты и прочие архаичные орфы? А может, у нее, скажем, целый выводок детей, а то и внуков? И она рассказывает им на ночь черные-пречерные мифы… Или, наоборот, сплошь истории про светлых и благоразумных? Интересно, будь я ее внуком, что она рассказывала бы мне?..

Увлекшись вариациями жизни Павлы Имберис, я благополучно упускаю, чем там все закончилось у Вени Никакого. Хотя подозреваю, что, по замыслу ментора, должен был извлечь из его истории полезную для себя мораль. Но вот печаль – мораль как-то не извлеклась.

Утренняя легкость покидает меня быстро. После лекции Имберис хочется махнуть на все рукой и пойти досыпать. Так бы я, наверное, и сделал, если бы не встреча в архиве. К счастью, она приближается стремительно. Будто чьи-то умелые пальцы складывают день, как оригами.

И он, наконец, складывается.

В архиве все так же лежит толстыми ломтями густой уютный свет. На этот раз я прихожу первым. Трогаю стеклянные саркофаги книг, плюхаюсь поочередно в каждое кресло-каплю. Смотрю на свое отражение в окне. Черепушка у меня все-таки красивая. И тем не менее надо будет выйти завтра в город за какой-нибудь забавной шапкой – голова с непривычки мерзнет.

Я уже успеваю заподозрить, что никто не придет, когда Тимофей и его команда появляются на пороге.

Облокотившись о стену, я жду, когда все найдут себе места. Поза получается чересчур картинной – как будто я пытаюсь вписаться в фантазию пубертатной девицы. Немного разозлившись на себя, я ногой подтягиваю ближайшее кресло и с удовольствием роняю в него тело. Некоторое время длится молчание. Не то чтобы совсем ядовитое, но и к приятным разновидностям не относящееся. Намолчавшись, Инхо вздыхает:

– Итак… чем быстрее