Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

нового мира, мудрейший человек эпохи, великий вождь коммунизма», и соответственно расценила его речь о конституции как прорыв для всего человечества. В то время как доклад Сталина на XVI съезде партии (1930 года) был издан тиражом 11 миллионов экземпляров (на 24 языках), а доклад на XVII съезде (1934 года) — тиражом 14 миллионов экземпляров (на 50 языках), тираж его речи на съезде Советов составил 20 миллионов экземпляров. «Никакая книга в мире, — указывала „Правда“, — никогда не была напечатана подобным тиражом»[2265].

В тот же день, когда Сталин выступил со своей воодушевленной речью о конституции, в Берлине Иоахим фон Риббентроп, немецкий посол в Англии, имеющий полномочия министра, формально подписал Антикоминтерновский пакт с японским послом Кинтомо Мусанокодзи. Эта церемония состоялась не в министерстве иностранных дел, а в Бюро Риббентропа, чтобы подчеркнуть идеологическое значение пакта[2266]. Риббентроп зачитал заявление для прессы (очевидец Уильям Ширер отозвался о нем как о «разглагольствованиях»), заявив, что Германия и Япония «впредь не потерпят махинаций коммунистических агитаторов», и назвав пакт «поворотным моментом в борьбе всех законопослушных и цивилизованных наций с силами распада»[2267].

Для Японии, проводящей политику сдерживания в отношении СССР и в то же время желающей получить свободу действий в Китае, пакт стал первым серьезным соглашением с какой-либо из европейских держав после ликвидации англо-японского союза в 1920 году. Более того, с учетом внутренних распрей, скверных средств сообщения, обмана и неопределенности с полномочиями в японском правительстве, это соглашение являлось маленьким чудом. Японские газеты отражали прохладное отношение к пакту («Заводим равнодушных друзей за счет разъяренных врагов», — писала Nichi Nichi)[2268]. Что самое главное, японская армия ревностно добивалась твердых военных обязательств против СССР, но удостоилась только «консультаций». Тем не менее она наладила канал для обмена разведывательной информацией о Красной армии с германским штабом[2269].

Гитлер был без ума от этого пропагандистского прорыва, надеясь соблазнить и Англию. По словам графа Чиано, в октябре 1936 года совершившего свой первый официальный визит в Германию, Гитлер говорил ему: «Если Англия увидит, как постепенно складывается группа держав, готовых составить единый фронт с Германией и Италией под знаменем антибольшевизма, если Англия почувствует, что у нас есть общие организованные силы на Дальнем Востоке… она не только воздержится от войны с нами, но и постарается достичь согласия и найти общую почву с этой новой политической системой»[2270]. В глазах Сталина заключение этого пакта таило в себе глубочайшую иронию, с учетом того, что он только что обуздал Коминтерн и в Испании, и в Китае[2271].

Сталин все знал заранее. Полковник Ойген Отт, немецкий военный атташе в Токио, еще весной 1936 года через свои контакты в японской армии узнал о секретных переговорах, ведущихся в Берлине. Отт поделился этой тайной с Рихардом Зорге, агентом советской военной разведки, служившим в немецком посольстве в Токио, а тот уведомил Москву. Опубликованный текст пакта состоял из двух коротких статей[2272]. Однако Зорге сообщал, что пакт также содержит секретную статью. Поначалу он ошибочно полагал, что речь в ней идет о военном союзе. Но ему удалось сфотографировать полный текст и переправить снимок в Шанхай, где его забрал советский связной[2273]. В секретной статье указывалось, что в случае, если Германия либо Япония «подвергнутся неспровоцированному нападению СССР», каждая сторона «обязуется не принимать мер, которые бы способствовали облегчению положения в СССР». Что самое существенное, секретная статья также требовала от обеих держав «не заключать с СССР политических договоров, противоречащих духу этого соглашения, без взаимного согласия»[2274].

Советско-германские отношения достигли низшей точки. В ноябре Сталин приказал провести в СССР массовые аресты немцев и как будто бы подумывал о том, чтобы провести в Москве отдельный процесс над некоторыми из них. Молотов 29 ноября заявил делегатам на съезде Советов: «У нас нет других чувств к великому германскому народу, кроме чувств дружбы и искреннего уважения, но господ фашистов лучше бы всего отнести к такой нации, „нации“ „высшего“ порядка, которая именуется „нацией“ современных каннибалов»[2275].

За день до выступления Молотова Геббельс распинался на секретном собрании представителей нацистской прессы, что нацизм и большевизм не могут сосуществовать: кто-то из них должен погибнуть[2276]. «Пути назад нет, — признавался он в своем дневнике (1 декабря), имея в виду намерения Гитлера. — Он обрисовал тактику красных. Из Испании делают вопрос глобального масштаба. Следующая жертва — Франция. Блюм — убежденный агент Советов. Сионист и разрушитель мира. Тот, кто победит в Испании, заработает себе очки… Авторитарные государства (Польша, Австрия, Югославия, Венгрия) ненадежны. Единственными убежденными антибольшевистскими странами являются Германия, Италия, Япония. Отсюда и соглашения с ними. Англия присоединится, когда во Франции разразится кризис. С Польшей — не роман, а разумные взаимоотношения»[2277].

Британское Министерство иностранных дел в конце ноября составило внутренний меморандум об экспроприации и коллективизации британских фирм в Испанской Республике, резюмируя: «Вполне очевидно, что альтернатива Франко — коммунизм, умеряемый анархией… более того, предполагается, что если этот режим одержит верх в Испании, то он распространится и на другие страны, в первую очередь Францию»[2278]. В свою очередь, правительство Народного фронта во главе с Блюмом погрязло в бурных внутренних дебатах о судьбе франко-советского союза, и Потемкин, советский посол, призывал наркомат иностранных дел к терпению. Однако шпионы Сталина добыли для него меморандум генерала Швайсгута с уничижительной оценкой Красной армии. «Исходя из имеющейся у нас очень надежной информации, я должен довести до Вашего сведения, что французские военные власти ожесточенно выступают против франко-советского [военного] договора и открыто говорят об этом, — писал Потемкину Литвинов. — Мы ни в коем случае не хотим спешить с переговорами, так же как не желаем, чтобы они заподозрили, что мы готовы отступить»[2279]. Анонимная передовица — написанная Молотовым — в «Известиях» осуждала Антикоминтерновский пакт и с вызовом указывала: «Мы должны полагаться исключительно на собственные силы»[2280].

Загадочный пленум

Перед лицом германо-японского Антикоминтерновского пакта, как и попыток англичан и французов умиротворить Гитлера, Муссолини, а теперь, может быть, и Франко, Сталин 4 декабря собрал Пленум Центрального комитета. Однако он был посвящен не нарастанию проблем во внешней политике — тому, что Сталин почти никогда не позволял обсуждать в органе, номинально определяющем политику страны, — а ширящимся обвинениям в измене. Днем ранее Ежов, выступая с длинной речью на столичном совещании оперработников НКВД — собрании самом по себе показательном, — зловеще указывал: «Думаю, что мы военной троцкистской