В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

Придя к Закрепиной, она тотчас же сообщила ей об этом и спросила ее мнение.

– А как же вы, милая, будете позировать перед фотографом-то? Ведь он мужчина, – сказала старуха Закрепина.

– А что ж из этого? Ведь я буду в купальном костюме. А ведь в этом костюме купалась же я перед мужской публикой, – возразила ей Глафира Семеновна. – Мне всего три-четыре оттиска для себя на память о Биаррице. Ну, мужу подарю. Ведь все эти фотографы-любители, которые снимали с меня моментальные фотографии, не дадут мне своих снимков. Генерал Квасищев, правда, обещал, но какой это будет снимок! Я знаю любительские фотографии. Не то пробка какая-то выходит, не то… словно слон брюхом по бумаге ползал. А тут уж будет настоящая фотография.

– Делайте, как знаете, друг мой, а я готова вам сопутствовать к фотографу, – сказала Закрепина. – Кстати, я и с своего Бобки сниму карточки. Давно уж я с него не снимала, – прибавила она и тут же задала вопрос: – Но спросили ли вы у мужа насчет фотографии в купальном костюме? Как он?

– О, что насчет мужа, мне все равно. Я сама себе госпожа. Знаете, когда живешь за границей, то отвыкаешь от рабских понятий. Муж сам по себе, я сама по себе, – дала ответ Глафира Семеновна. – Я женщина цивилизованная. Ну так пойдемте. Мне еще нужно зайти в раздевальный кабинет за моим костюмом.

И они отправились к фотографу. Впереди их бежал Бобка, побрякивал бубенчиком на ошейнике и обнюхивал попадавшиеся по дороге уголки. Старуха Закрепина умилялась на него.

– О, милая собачка! Смотрите, как он радуется! – говорила она. – Вы знаете, как я его хочу снять? Я хочу его снять на задних лапках, а в зубки ему дам мои перчатки. Он всегда мне их подает. При моментальной фотографии это возможно.

Глафира Семеновна не слушала ее. Она была поглощена только собой.

– Я вот как сделаю, – сказала она Закрепиной. – Мы сейчас спустимся на Плаж, зайдем в раздевальный кабинет, и я там прямо надену мой купальный костюм под платье.

– Делайте, как лучше, ангел мой.

Через минуту Глафира Семеновна перерешила.

– Нет, ведь я, кроме того, должна сняться в обыкновенном костюме и в шляпке, – проговорила она. – А поддеть вниз костюм – это утолщит мою талию. Да и не наденется купальный костюм под корсаж. А без корсажа сниматься – что же это будет! Нет-нет. Купальный костюм мы возьмем, и я переоденусь в него у фотографа. Наверное же у фотографа найдется комната, где это можно сделать. А вы покараулите, чтобы кто не вошел. Вам, добрейшая Софья Савельевна, тоже дам одну мою карточку в купальном костюме.

– Мерси, мерси. Я вам тоже подарю Бобкин портрет, – отвечала старуха. – А относительно купального костюма делайте, как знаете.

«Черт бы подрал твоего Бобку! Везде его суешь. Я ей о себе, а она о собаке…» – подумала Глафира Семеновна, но скрепила сердце и ничего неприятного старухе не сказала.

Они сошли на Плаж, взяли оттуда желтый купальный костюм, в котором сегодня утром купалась Глафира Семеновна, и продолжали путь к фотографу. Был второй час дня. На Плаже в это время публики бывает немного, и Плаж был пуст, на галереях только несколько мужчин читали газеты, и бродячий скульптор-итальянец, красавец собой, в затертом глиной пиджаке и маленькой скомканной шляпе, ухарски надетой набекрень, лепил из глины барельеф с какой-то совсем невзрачной дамы. Глафира Семеновна взглянула на него и сказала:

– Ах, вот и мне надо с себя бюст заказать ему сделать. Давно уж я сбираюсь. Оглотковы с себя сделали. И муж, и жена сделали. Я видела… Отлично вышло. Снимусь в фотографии – и непременно обращусь к этому скульптору, а то он теперь занят.

– Знаете, Глафира Семеновна, вы мне даете прекрасную мысль, – проговорила Закрепина. – Закажу и я ему бюст с моего Бобки. У меня ни с одной моей собачки не лепили бюста.

Глафиру Семеновну покоробило.

– Ах, Софья Савельевна, везде-то, везде-то вы с своей собакой!.. – воскликнула она. – Я о себе, а вы о собаке… Ведь так нельзя. Да и художник не согласится.

– Отчего же-с?

– Ну что такое собака? Ну какой такой бюст с собаки! Ведь собака – не знаменитая женщина. И наконец, гордость художника. Достоинство его…

– Что? Ах, душечка! За деньги он с черта слепит. А что до знаменитости, то Бобка мой тоже знаменит. Вы знаете, он в Москве на собачьей выставке серебряную медаль получил. Да-с… Так вот и с этой стороны… Вы разве не замечали, как им любуется публика на Плаже, когда я иду с ним?

– Ничего не замечала. По-моему, самая обыкновенная собака.

– Ну уж это вы бросьте! – воскликнула старуха. – В Москве на выставке старая княгиня Исполатьева буквально влюбилась в него. Да и не одна княгиня. Генеральша Буканова…

– Не понимаю, как это возможно!

– Оттого что вы не собачница.

– Я люблю собак, я их не боюсь, но чтобы приписывать им то, что вы приписываете… – Глафира Семеновна развела руками.

– А любите, так сделайте для меня одно удовольствие, – сказала Закрепина, улыбаясь.

– Какое?

– Ведь вы обещаете один из ваших портретиков в купальном костюме мне подарить на память.

– Всенепременно.

– Так снимитесь вместе с моим Бобкой. Пусть мой Бобка у ваших ног стоит!

– С Бобкой? С собакой? – вскрикнула Глафира Семеновна. – Нет-нет, Софья Савельевна, этого я не могу! Что хотите, а этого я не могу!

Они подошли к дому, где была фотография, и остановились около входа в нее, перед витриной со множеством выставленных карточек и портретов.

XLIV

Когда Николай Иванович проснулся, был уже пятый час – время, когда на Гран-Плаж вторично высыпает вся биаррицкая приезжая публика.

«Жена теперь на Плаже. Надо и мне бежать туда. А то как-нибудь не забаловала бы, – мелькнуло у него в голове. – Ветреность какая-то у ней здесь, в Биаррице, проявилась, чего прежде за ней не было. И наконец, этот итальянский певец… Вчера он за ней очень ухаживал. А итальянские певцы хоть кому голову вскружат».

Николай Иванович быстро надел на себя пиджак (он спал в одном жилете) и стал приводить перед зеркалом в порядок свою физиономию. Синяк под его глазом перешел уж в фиолетово-бурый цвет и, расплываясь, терялся в желтом оттенке, но он не унывал вследствие такого украшения физиономии, а даже в некотором роде любовался им.

«Ведь вот поди ж ты, простой подбитый глаз, а между тем человека знаменитым сделал, – рассуждал он мысленно. – Ну-ка у нас в Петербурге? Да