В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

А брюнет сидел и вопросительно смотрел на супругов, держа в руках наготове записную книжку и карандаш, чтобы записывать.

– Какое упрямство! – пробормотал жене Николай Иванович, ткнул себя в грудь пальцем и объявил корреспонденту: – Рюсс…

– De Saint-Pétersbourg? Vous êtes ici avec madame votre épouse?[239] – спросил брюнет.

– Сент-Петербург, Сент-Петербург… – кивнул ему Николай Иванович, – Николя Иванов де Сент-Петербург… А вот ма фам…

Заслыша слова «мадам вотр эпуз», Глафира Семеновна улыбнулась и оживилась.

– Пусти. Ведь вот он и обо мне спрашивает, – перебила она мужа. – Вуаля ма карт, монсье…[240]

Она полезла в карман, достала оттуда записную книжечку, из нее вынула карточку и подала ее брюнету.

– Glafira Ivanoff de St.-Petersbourg… – прочел брюнет и поклонился.

Подал свою карточку и Николай Иванович. Брюнет еще раз поклонился и спросил по-французски:

– Это было сегодня?

– Нон, нон, монсье… Же комансе иер…[241] – отвечала Глафира Семеновна, думая, что он расспрашивает о ее купанье. – Ведь я вчера начала купаться, – заметила она мужу. – Иер е ожурдюи[242].

– Да ведь он про меня и про полено спрашивает, – перебил ее муж. – Про тебя речь будет потом. Ты теперь про меня и отвечай.

– Какой величины было это полено, которое вас ударило? – допытывался брюнет и при этом, показав руками размер полена, спросил: – Такое?

– О, – воскликнул Николай Иванович, поняв из жестов, о чем его спрашивают. – Больше. Комса…[243]

И он раздвинул руки во всю ширину.

– Длиною в метр. Даже больше метра. Благодарю, – поклонился еще раз брюнет, записал в записную книжку размер полена и стал задавать еще вопросы.

Николай Иванович не понимал и таращил глаза.

– Глаша! О чем он? О чем спрашивает? – спросил он жену.

– Санте… Он спрашивает о твоем здоровье. Ля тет… не болит ли голова… – отвечала супруга.

– Ах, вот что! Мерси… Ничего… Нон, нон… Ля тет не болит… и глаз не болит… – бормотал Николай Иванович. – Как глаз, Глаша, по-французски? Переведи ему.

Глафира Семеновна, как могла, перевела брюнету, что муж ее здоров, что у него не болит ни голова, ни глаз, ни нос.

– Благодарю, мадам. Теперь все… – еще раз поклонился брюнет.

Глафира Семеновна улыбнулась ему и ждала, что теперь он к ней обратится с какими-либо вопросами о ее купанье, и уж приготовила слова для описания ее костюмов – костюм руж е костюм жонь фонсе[244], – но он поднялся со стула и удалился от стола, направляясь к выходу из столовой.

– Что же он про меня-то, дурак он эдакий!.. – чуть не со слезами в голосе проговорила она. – Про меня-то ничего и не расспросил. Сегодня с меня даже сам принц снял фотографию.

– Да ведь уж ты ему про себя рассказала. Рассказала и карточку свою дала… – сказал супруг.

– Но я ему хотела рассказать про мои костюмы, про фотографии… Ведь четыре снимка.

– А костюмы твои он сам вчера видел. Ведь он здесь, в Биаррице, живет и наверное вчера и сегодня был на Плаже, когда ты купалась. А физиономию твою и все остальное он разглядел, пока против нас за тем столиком сидел.

– Все равно, он должен был больше поинтересоваться. Невежа! А как переврет? – негодовала Глафира Семеновна.

– Не переврет. Они мастера. Они с такой прикрасой отпечатают, что потом не распознаешь даже, ты ли это. Ну чего ты насупилась-то? Должна радоваться, – проговорил Николай Иванович, хлопнул рукой по столу и радостно прибавил: – Вот мы с тобой, Глашенька, и во французскую газету попадем! Ура! Знай Ивановых! Хочешь, может быть, по сему случаю бутылочку шампанского выпить с муженьком? Здесь шампанское недорого.

– Ну вот… Чтобы второй глаз потом подбить? – огрызнулась супруга. – Где карточка-то его? Как газета называется, в которой он пишет? – спросила она, и когда муж подал ей карточку, она прочла: – «Le Vent de Paris»… «Парижский Ветер». Уж и газета же!

– Такие и сюжеты для себя подбирает. Ведь наши и сюжеты ветреные.

– Твой ветреный, а свой сюжет я за ветреность не считаю.

Они поднялись и стали уходить из столовой к себе в комнату. Жили они во втором этаже. Поднимаясь по лестнице, Николай Иванович сказал:

– Жалею, что я про тюленя слух не пустил или про китенка, которые мне во время купанья глаз подбили. Тогда сюжет-то был бы занимательнее для газеты. Молодой русский, ушибленный во время купанья китом, ударившим его в глаз своими усами. Каково?

– Ах, оставь, пожалуйста! Уж и так мне твое вранье и хвастовство надоело! – закончила Глафира Семеновна.

XLIII

Вчера и сегодня утром Глафира Семеновна так была набалована вниманием к себе биаррицкой приезжей публики, что не на шутку стала считать себя знаменитостью, а потому холодное отношение репортера «Le Vent de Paris» положительно опечалило ее.

– Дурак! – пробормотала она, входя к себе в комнату. – Интересуется подбитым глазом пьяного человека, и ноль внимания на женщину, с которой даже принцы, настоящие принцы собственноручно снимают фотографии. Теперь, может быть, моя фотография по всей немецкой земле распространится, а он даже ни с одним вопросом ко мне не обратился. Спроси он меня хоть о чем-нибудь – я сейчас бы ему ввернула, что мосье ле прянс так и так… фотографи! А еще француз! Гражданин дружественной нам нации.

– Душечка, да ведь он видел все это на Плаже… Я про корреспондента… Так чего же ему так уж особенно-то тебя расспрашивать? – выгораживал репортера Николай Иванович.

– Молчать! Что ты понимаешь! Ты идол. Деревянный истукан.

И Глафира Семеновна накинулась на мужа.

Николай Иванович видел, что жена расходилась, и не возражал ей. Сидя в кресле, он дремал после сытного завтрака и даже издал уже легкий всхрап.

– Если вы здесь дрыхнуть будете, то я не намерена с мертвым телом сидеть, – сказала она ему. – Я приехала сюда гулять и легким воздухом дышать. Я пойду к мадам Закрепиной, и мы отправимся с ней на прогулку.

– Как хочешь, милочка, а я предпочитал бы отдохнуть, – был ответ.

Глафира Семеновна переменила платье и отправилась к тетке доктора. Она решила попросить старуху сходить с ней к фотографу. Она решила с себя снять несколько кабинетных портретов.

«Поклонники мои начнут просить мои фотографии, и у меня нечего им дать. Да и для себя на память о Биаррице у меня нет портретов», – рассуждала она. Она решила сняться в парижской высокой шляпке и черной кружевной пелерине на белом платье, но по пути к Закрепиной у ней мелькнула мысль: «А что, не сняться ли мне, кроме того, и в купальном костюме? Должна же я оставить при