В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– Да разве это знаменитость по этой части? А ведь у того вся грудь увешана медалями за велосипедную езду. Помнишь, он был у нас на лаун-теннисе в этих медалях?

– Сам же ты говорил, что они не настоящие.

– Хоть не настоящие, а все-таки… Вот я и хотел показать мадам Ивановой знаменитого велосипедиста. Вы знаете, что он делает? Он нам показывал. Он мчится на велосипеде, вынимает из кармана бутылку, откупоривает ее, потом достает рюмку, наливает в нее вина, выпивает ее, – рассказывал Оглотков, – и таким же манером…

– Ну, мне не надо этого… – перебила его Глафира Семеновна. – Я вообще не люблю фокусов с вином. Муженек любезный отвратил. А кстати скажите, что он?

– Пьет содовую воду с американцем. Они уже целуются.

– Неужели! Скажите пожалуйста, они простую содовую воду пьют? Там в киоске нет вина?

Оглотков замялся:

– В том-то и дело, что коньяк есть. Они немножко прибавляют для запаха.

– Ну тогда тащите мужа вон… Тащите, пожалуйста! – воскликнула Глафира Семеновна. – Пойдемте даже вместе… Я его сама вытащу. Ему нельзя давать… Он уж и так пьян.

Глафира Семеновна бросилась в киоск, где сидел муж, но тот уж выходил из киоска под руку с американцем.

– Глаша, я тебе скажу, это лучший из всех сегодняшних знакомых… – начал Николай Иванович, указывая на американца.

Жена встретила его, нахмуря брови.

– Так, так… Лучший… Оттого и лучший, что такой же запивоха, как ты, – сказала она. – Мне сейчас сказали, что ты уж и здесь коньяк нашел и сосешь его. Ты мало еще пьян? Тебе еще хочется? Тебе хочется, чтобы мы твое тело тащили домой? Довольно. Ни шагу больше от меня. Едем домой!

– Потише, потише. Мы в аристократическом обществе. Так нельзя, – останавливал жену Николай Иванович.

– Едемте, мосье Оглотков, обратно. Нам надо домой. Пора… – говорила Глафира Семеновна.

– С удовольствием. И нам пора в кондитерскую Миремона пить шоколад. Через час весь центр высшего круга туда перемещается. Но подождем немножко. Я обещал принцу посмотреть на его гимнастические упражнения на трапеции, – сказал Оглотков. – Пойдем все, посмотрим.

– Ах! это любопытно! – оживилась Глафира Семеновна. – Но разве это можно?

– Говорю вам, что он даже просил.

– Тогда пойдемте. Ты от меня не смей отставать, Николай Иваныч.

Все отправились в отделение для гимнастики. Там на трапеции, привешенной к перекладине на двух столбах, выделывал гимнастические упражнения немецкий принц. Завидя Оглотковых, он сел на трапецию, как это делают акробаты, и, покачиваясь, сделал супругам приветственный жест рукой. Они зааплодировали ему. Аплодировала и Глафира Семеновна. Принцу понравились аплодисменты, и он сделал еще одно упражнение, после чего соскочил с трапеции и раскланялся, опять подражая акробатам. Аплодисменты усилились.

– Чего вы? Чего вы расхлопались! Что тут мудреного? За что? – крикнул Оглотковым и жене Николай Иванович и даже схватил за руку аплодирующего американца, останавливая его.

– Оставь. Это принц… Это немецкий принц… – шепнула ему Глафира Семеновна.

– Мало ли что принц! Но мудрости-то никакой нет. Это и я могу… Даже лучше могу. Тогда и мне аплодируйте. Всякому принцу нос утрем.

И прежде чем Глафира Семеновна могла сказать что-нибудь, Николай Иванович подбежал пьяными шагами к трапеции, ухватился за нее руками, стал раскачиваться, но оборвался и растянулся во весь свой рост на земле.

XXXIX

Глафира Семеновна ахнула и всплеснула руками.

– Боже мой! Он убился! – воскликнула она, зажмурилась и отвернулась.

К ней подскочил итальянский певец и поддержал ее.

Николай Иванович лежал на земле недвижимо, лежал вниз лицом. Все бросились к нему. Первым подбежал немецкий принц и стал поднимать его. Принцу помогали другие мужчины. Мадам Оглоткова была при Глафире Семеновне.

– Сильно расшиблись? – участливо спрашивал Николая Ивановича Оглотков, стараясь поднять его.

– Маленько есть грех… – кряхтел Николай Иванович.

Он поднялся на четвереньки и сел на землю. Лицо его было в пыли, прилипшей к поту. Из носа показывалась кровь.

– Боже мой, у вас кровь! – закричал Оглотков. – Разве можно, не имея понятия о гимнастике, раскачиваться на трапеции!

– Да ведь что ж поделаешь, коли сорвался! – опять пробормотал Николай Иванович. – А ведь, в сущности, все эти фокусы плевое дело.

– Встать-то вы можете? Ногу не сломали? – допытывался Оглотков.

– Ну вот… С какой же стати?

– Как с какой стати? Ведь вы грохнулись об землю, как мешок с песком.

Николай Иванович попробовал подняться, но опять опустился на землю. Он очень испугался при падении и смотрел на всех мутными, выпученными глазами. Немецкий принц взял его под руки сзади, воскликнул «гоп-ля» и помог подняться на ноги.

– Das ist noch Glück… Das ist noch Glück… – говорил он, видя, что Николай Иванович переступил с ноги на ногу. – Das konnte schlechter sein[233].

– О, есс… – кивнул принцу американец и побежал в киоск за содовой водой для Николая Ивановича.

Глафира Семеновна, видя, что муж упал относительно счастливо, подошла к нему и стала ему говорить:

– Ну, можно ли в пьяном виде лезть на гимнастику! Дурак ты эдакий, дурак! Не сломал ноги-то? Ребра целы? – спрашивала она.

– Кажется, целы. Зачем же им ломаться-то! – проговорил Николай Иванович и стал ощупывать бока. – Все в порядке. Нигде ничего не отдает.

– Оботри кровь-то у носа да благодари Бога, что цел остался! Ах ты, безобразник! Никогда гимнастикой не занимался и вдруг лезет на гимнастику!

– Как никогда? В училище мы все эти штуки на гимнастике в лучшем виде проделывали.

– Так ведь с училища-то сколько времени прошло? С тех пор ты брюхо отрастил. Вот дурак-то!

– Глафира Семеновна! вспомните, что вы в аристократической компании находитесь. Здесь принц, а вы ругаетесь, – заметил жене Николай Иванович.

– Да ведь уж это из глубины души. Ну, посуди сам… Ну что я должна была бы сделать, если бы ты руку или ногу себе сломал? Ведь мы в чужих краях.

– Ну вот… Уж и ногу…

– Не возражай… Да наконец, утрешь ты кровь на лице или нет? Стоит, как тумба.

Глафира Семеновна подскочила к мужу и стала отирать ему своим платком кровь с лица, но только размазала кровь.

– Иди и умойся! – продолжала она и воскликнула: – Батюшки, да у тебя синяк под глазом! И какой большущий!

– Да, опухоль. Есть опухоль. Синяк и опухоль, – подхватили Оглотковы.

Прибежал американец и принес стакан содовой воды. Николай Иванович выпил содовой воды и, отирая лицо платком, пошел в киоск, чтобы умыться. Все следовали за ним. Он слегка прихрамывал.

– Ты, должно быть, что-нибудь с ногой сделал! – кричала ему жена. – Ты хромаешь.

– Маленько отдает в правую коленку, но ничего…

– Несчастный! И дернула его нелегкая полезть на эту