В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– Пожалуй… Это здесь не принято, коньяк пьют после завтрака, но при американце можно. Они пьют и до завтрака, и после завтрака. Это мы назовем рюсс-америкен. Да и турок во всякое время коньяк пьет. Вчера в казино даже во время концерта классической музыки пил. Экуте![225] – крикнул Оглотков метрдотеля и стал ему заказывать на стол еще два прибора.

Глафира Семеновна между тем сидела на маленькой козетке с мадам Оглотковой, и та ей говорила:

– Я слышала от моего мужа, что у вас, душечка, сегодня на Плаже был полный триумф. Как это приятно, что наша русская дама… А то все испанки и француженки отличаются. Муж мне рассказывал, что с вас сняли пять-шесть фотографий…

– Да… Он говорил мне, что какой-то лорд… – гордо отвечала Глафира Семеновна.

– Нет, больше, больше. Не один лорд, а несколько. Муж мой видел, как с вас снимали, – рассказывала Оглоткова и тут же прибавила: – С меня тоже много фотографий снято. С меня снял даже один немецкий владетельный принц… Он наш знакомый… Снял, и я теперь у него в альбоме.

– Очень может быть, и с меня этот принц снял, – заметила Глафира Семеновна.

– Нет-нет. Его сегодня утром на Плаже не было.

– Но ваш же муж мне говорил что-то про принца.

– Нет-нет, что-нибудь не так… Он был на сеансе у скульптора. С него бюст его лепят. С меня тоже этот скульптор бюст лепит. Вот по сих пор… Из глины.

– Надо будет и мне заказать… – сказала Глафира Семеновна.

– Непременно, душечка, закажите. Это стоит двести франков… У него вся аристократия… Вся, вся!.. Княгиню Боснийскую вы знаете?

– Слышала.

– Вот и она.

А к Глафире Семеновне Оглотков уже подводил итальянского баритона и говорил:

– Вот, мадам Иванова, позвольте вам представить нашего знаменитого певца Марковини.

Итальянец поклонился, пожал руку, протянутую ему Глафирой Семеновной, и долго, долго говорил перед ней что-то по-итальянски.

– О, как он поет! Боже мой, как он поет, если бы вы слышали! – закатывала под лоб глаза мадам Оглоткова. – Его голос как бархат!..

XXXVI

Вскоре появился и турок из египетского посольства. Это был жирный мужчина небольшого роста, с сильно нафабренными и толстыми усами, в визитке, с множеством брелоков на часовой цепочке, с бриллиантовым перстнем на пальце и в красной феске. Оглотков и его подвел к Глафире Семеновне. Турок хоть и несколько на ломаном языке, но заговорил по-русски.

– Любовался сегодня вами, любовался, – сказал он. – Любовался до самого большого улыбка, так было хорошо, когда вы, мадам, купались.

– Но я не понимаю, что тут такого хорошего… – улыбнулась Глафира Семеновна. – Я купалась самым обыкновенным манером.

– О, мадам, вы совсем особенного женщина. Вы бесстрашного женщина…

Турка Оглотков повел к Николаю Ивановичу.

– Наш соотечественник, известный коммерсант из Петербурга – мосье Иванов, – сказал Оглотков. – Атташе египетского посольства, – указал он на турка.

Турок назвал себя.

Николай Иванович посмотрел на него пристально и спросил:

– Лицо мне ваше знакомо. Не торговали ли вы в Москве коврами и азиатским товаром?

Турок смутился и отступил два шага.

– Я? Я – атташе… – ткнул он себя пальцем в грудь.

– Теперь атташе. Ну а раньше? Мне помнится, что на азиатской выставке в Москве я долго у вас торговал ковер, раза четыре в разное время приходил к вам и прибавлял цену и наконец купил.

– Нет, этого не может быть, – отрицательно потряс головой турок. – Я – атташе.

– Ну вот поди ж ты! А мне даже и этот самый перстень ваш знаком… и эта куча брелоков… – продолжал Николай Иванович. – Я помню даже цену, за которую я купил у вас ковер. За сто сорок семь рублей я у вас купил.

– Нет, господин, я был капитан на турецкого служба, а теперь…

– И тогда вы были в кавказском костюме.

– Я? Нет. Вы думаете, что я говору по-русски? Я говору по-русски потому, что я жил на Кавказ, жил на Одесса.

– И маклером по пшенице не были? – дорезывал турка Николай Иванович.

– Я? Нет. Я атташе… – стоял на своем турок.

– Странно. А вот тут в Биаррице есть один доктор, который знавал вас агентом по пшенице в Одессе. Знает, что вы и в Москву приезжали агентом.

Турок совсем уже отошел от Николая Ивановича и, потрясая руками, говорил:

– Я агент? Нет. Я – атташе… Я дипломатичный агент – это верно.

Сели за стол. Подали устрицы. Глафира Семеновна сморщилась и отвернулась от блюда. Устрицы ел только американец, приехавший на велосипеде из Мадрида, и итальянский баритон. Американец был жилистый коренастый мужчина, курносый, белокурый, с длинной клинистой бородой, но без усов, очевидно, ирландского происхождения. Ел он совершенно молча. Итальянец глотал устрицы, схлебывая их со звуком, и говорил что-то турку по-итальянски. Турок устриц не ел, но зато в обильном количестве жевал редис и отбеленный сырой сельдерей, поданный к закуске, кивал итальянцу и часто повторял: «Си, си… си, синьор».

– Мусье Мустафа, о чем это он вам рассказывает? – спросил Оглотков турка.

– Трудно разбирать, – отрицательно потряс тот головой и прибавил: – Пусть говорит. Я люблю итальянский язык.

– Да и я люблю. Очень приятный язык, – сказал Оглотков, приготовляя себе устрицу, снятую с раковины, обмазал ее горчицей, присыпал перцем и, указывая на нее американцу и итальянскому певцу, прибавил: – А-ля рюсс. Это а-ля рюсс.

Американец заговорил что-то по-английски.

– Есс, есс… Я понимаю, – закивал ему Оглотков, поднял устрицу на вилку, положил в рот, сморщился и проглотил. – Слава Богу, прошло… – шепнул он Николаю Ивановичу.

Тот тоже приготовлялся проглатывать устрицу, как лекарство, нажал на нее лимону, положил сверху кусок сардинки и уж тогда понес в рот. Проглотив устрицу, Николай Иванович сказал жене:

– Пополам с сардинкой совсем хорошо. Такой вкус, словно семгу ешь.

Глафира Семеновна сморщилась и отвечала:

– Поди ты… Противно…

Мадам Оглоткова долго держала у себя на тарелке устрицу и ковыряла ее вилкой, не решаясь съесть, но, слыша, что Глафира Семеновна произнесла слово «противно», проговорила:

– Вы не кушаете? Тогда и я не буду есть. Невкусная вещь… Но я иногда ела их, потому что муж сердится… «Нельзя, говорит, не есть, если вращаешься в высшем обществе».

– Вокруг вас только иностранцы. А я ведь думала, что вы в русском высшем обществе здесь вращаетесь, – заметила Глафира Семеновна.

– Во всяком, и в русском. Но сегодня русских нет, – отвечала Оглоткова. – У нас тут из русских знакомых один князь, один граф и два генерала. Ах, да… Барон еще есть.

– Но я вот не понимаю, как вы с такими иностранцами водите компанию? Ведь