В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

Глафиру Семеновну, и она начала выходить из воды, держась за руку беньера. Она шла медленно. На нее направились все бинокли, и опять щелкнули шалнеры фотографических аппаратов. Снимались вторые снимки с нее.

– Боже мой! Она в бриллиантовых браслетах! Точь-в-точь как та испанка-наездница. Собезьянничала-таки! – опять воскликнул Николай Иванович.

Глафира Семеновна вышла из воды, но плащ накинула на себя не вдруг, хотя беньер и подскочил к ней с плащом. Ей почему-то понадобилось поправлять волосы, выбившиеся из-под берета. Толпа созерцала ее. Раздавались сдержанные аплодисменты. Видимо, что это было ей приятно и ей хотелось улыбнуться, но она старалась скрыть улыбку и закусила нижнюю губу.

Но вот плащ накинут, Глафира Семеновна закуталась в него и пошла по песку, направляясь к раздевальным кабинетам в сопровождении фотографов-любителей. Николай Иванович и доктор с Закрепиной также шли за ней.

– Отличилась… – проговорил ей вслед муж.

На Пляже ее опять встретили легкими аплодисментами.

– Точь-в-точь как испанка-наездница! – говорил муж доктору.

– Да ведь здесь почти всех молодых дам встречают и провожают, которые купаются в первый раз на Плаже, – отвечал доктор.

Глафира Семеновна скрылась в коридоре раздевальных кабинетов.

XXXIV

Через четверть часа Глафира Семеновна вышла из раздевальных кабинетов на Плаж уже одетая. Муж ее по-прежнему был с доктором и старухой Закрепиной. Муж встретил Глафиру Семеновну суровым, нахмурившимся взглядом, а она, напротив, улыбалась ему, но улыбалась как-то виновато. Чтобы сказать что-нибудь, она сказала:

– Выкупалась.

– Видели-с, – ответил супруг, еще более хмуря брови.

– Молодцом, совсем молодцом, – похвалил ее доктор. – Признаюсь, я не ожидал от вас такой храбрости для первого раза. Обыкновенно робеют…

– Не понимаю, зачем робеть! – отвечала Глафира Семеновна. – Беньер такой надежный… сильный, как слон. Этот всегда удержит, если что-нибудь…

– Видел-с и беньера… – пробормотал Николай Иванович. – Даже чересчур надежный.

– Но знаешь, я не выбирала. Такой попался. Я спросила себе беньера у девушки, которая прислуживает, – он и подошел. Знаешь, он, должно быть, испанец… Что он мне говорил – я решительно ни одного слова не поняла.

– Ничего я не знаю, да и знать не хочу.

Николай Иванович отвернулся от жены.

– Ну чего ты сердишься? – продолжала та, обращаясь к нему. – Право, тут нет ничего такого!.. Ведь все так…

– Нет, другие много скромнее. А это уж из рук вон. Зачем тебе понадобилось, выйдя из воды, прическу поправлять, прежде чем накинуть на себя плащ? Ведь это ты испанку-акробатку копировала. А разве она пара тебе, замужней женщине?

– Никого я не копировала, и все ты врешь. Другой бы радовался, что у него жена такая храбрая, а ты на ссору лезешь. Послушай, вот ты любишь в письмах-то хвастаться. Теперь ты можешь написать в Петербург Петру Семенычу, как я входила в Атлантический океан, неустрашимо врезываясь в морские волны величиною… ну хоть в четырехэтажный дом, что ли.

– Ничего я не напишу. Не желаю я срамиться… – отрезал супруг.

Они прогуливались по Плажу. К ним подскочил Оглотков, обратился к Глафире Семеновне и сделал перед ней несколько легких аплодисментов.

– Прекрасно, прекрасно… Превосходно… Мы все время любовались вами. Вы перещеголяли в храбрости мою жену… – сказал он ей. – Мои приятели-англичане от вас в восторге.

– А вот муж недоволен и ворчит, – дала ему ответ Глафира Семеновна.

– Оттого что он не понимает европейской цивилизации.

– Ну уж это вы ах, оставьте! – обиделся Николай Иванович, зверем взглянув на Оглоткова.

– Конечно же… Здесь так принято. Даже люди высшего общества… Мой друг лорд Естердей снял с вас, мадам Иванов, два моментальные снимка.

– Вот уж это-то напрасно, вот уж этого я не люблю, – заговорила Глафира Семеновна.

– А по-моему, за это лорду бока обломать можно… А то так и по Панамскому перешейку наворотить, – прибавил муж. – Попросту по шее.

– За что же-с?.. В европейских землях так принято. Этот лорд, мадам Иванов, просит представить его вам. Вы дозволите? – шепнул Оглотков Глафире Семеновне.

– Да, пожалуй, представляйте. Он говорит по-русски?

– Ни по-каковски, кроме своего английского языка.

– Так как же вы с ним объясняетесь?

– А так-с… Какое же мне объяснение? Мы с ним в мяч играем. Лаун-теннис… Впрочем, несколько слов по-французски он знает. Да вот-с он… Можно?

Оглотков указал на тощего длинного старика с седыми бакенбардами, развевающимися по плечам. Старик имел необычайно красное лицо и был одет в костюм из белой фланели с крупными черными клетками. Из такой же материи была на нем и испанская фуражка. Через плечо у него висели на ремнях фотографический аппарат, бинокль и большой баул для сигар. Оглотков подскочил к нему, взял его под руку и подвел к Глафире Семеновне.

– Вот, мадам, позвольте вам представить… – начал он.

– Джон Естердей… – подхватил англичанин и заговорил: – Charmé… charmé, madame[221].

Глафира Семеновна протянула ему руку и тоже сказала: «Шармэ».

– Мистер Иванов – мари де мадам…[222] Естердей… – познакомил Оглотков и Николая Ивановича с англичанином.

Англичанин как-то особенно, как рак, выпучил свои глаза и пошел рядом с Глафирой Семеновной, бормоча что-то по-английски, но что, она, разумеется, не понимала.

– Мосье Оглотков, что он мне говорит? – спросила она.

– Почем же я могу разобрать-с. Я по-английски знаю только несколько слов, – отвечал Оглотков и прибавил: – Конечно же, он вам говорит комплименты.

– Это он с меня снимал фотографию?

– Он-с.

– Так попросите его, чтобы он презентовал мне один снимочек.

– Можно. Милорд… – отнесся к англичанину Оглотков. – Пур мадам Иванов ен фотографи…[223] – И чтобы пояснить англичанину, в чем дело, тронул рукой по камер-обскуре, указал на Глафиру Семеновну и выставил англичанину указательный палец.

– Же ву при, монсье…[224] – прибавила Глафира Семеновна, улыбнувшись англичанину.

– О, есс… есс, мадам, – поклонился тот, поболтал еще что-то по-английски, махая руками на море, и, откланявшись, отошел от компании.

Николай Иванович посмотрел ему вслед и сказал доктору:

– Дураками здесь прикидываются, шутами гороховыми ходят, а ведь вот на востоке-то первые интриганы против нас… так и дьяволят.

Оглотков продолжал, обратясь к Глафире Семеновне:

– Вы сегодня, можно сказать, царица бала на Плаже. И еще есть один человек, который просил меня представить его вам.

– Кто такой? – задала та вопрос.

– Генерал. Один знакомый заслуженный русский генерал. Настоящий генерал… Сейчас мы его встретим. Забыл только его фамилию. Я в баккара с ним в казино играю.

– Хорош знакомый, если не знаете его фамилию! – произнес Николай Иванович.

– Знал, но забыл!.. Где же упомнить все аристократическое общество, с которым я знаком. Я знаком с одним немецким принцем, настоящим принцем, фамилия его у меня записана, а назвать не могу… Чисто четырехэтажная какая-то… Одно колено знаю: