В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

Полковник стал помогать ему встать.

– Кто вам сказал? – кричал Николай Иванович, кашляя, так как вода попала ему в рот.

– Да и не помню кто. Здесь все русские говорят сегодня на Плаже, да и не одни русские, а даже и французы, испанцы, англичане.

– Это уж из рук вон! Это уж ни на что не похоже.

Николай Иванович выскочил из воды, набросил на себя плащ и побежал одеваться. Доктор раньше его вышел из воды и уж дожидался его около лестницы, ведущей на Плаж.

– Тьфу ты пропасть! Весь Биарриц знает, что жена моя будет сегодня купаться на Плаже! – негодовал Николай Иванович.

– Да ведь это так естественно. Здесь, в Биаррице, только одни купальные интересы и существуют, – спокойно отвечал доктор.

ХХХІІІ

Часы показывали одиннадцать, и Николай Иванович торопился одеваться, чтобы не пропустить купанье жены. Беньер принес ему тазик теплой воды, чтобы обмыть ноги от приставшего к ним песку, но он отпихнул тазик и быстро стал надевать носки.

«Неужели она из раздевальных комнат до воды без плаща пойдет? – мелькало у него в голове, но он тотчас же успокаивал себя: нет, не такая же она нахальная. – Постыдится».

– Доктор! Скоро вы? Я готов… – крикнул он, надев сапоги. – Торопитесь. А то можем опоздать и пропустить купанье жены.

– Сейчас, сейчас… – откликнулся доктор Потрашов, одевавшийся в кабинете напротив.

«А весь этот звон про купанье старуха Закрепина пустила. Она, она, старая, больше некому. Прямо она, – повторял Николай Иванович мысленно… – Жена сообщила ей об этом, очевидно, еще вчера днем, а Закрепина раззвонила вчера и сегодня. Узнала мадам Оглоткова, а у той язык тоже с дыркой. Боже мой! Теперь на Плаже публика как на какое-то представление готовится. Точь-в-точь как это было перед купаньем испанской наездницы. Ну, Глаша».

Он выбежал в коридор и стал звать доктора.

– Готов, – откликнулся тот, выходя из кабинета и на ходу расчесывая бороду маленькой гребеночкой.

Они вышли на Плаж и быстро прошлись мимо галереи мужских и женских раздевальных кабинетов, но Глафиры Семеновны не встретили. Николаю Ивановичу ужасно как хотелось спросить у сидевшего на женской галерее Оглоткова, не видал ли он его жену, но он этого почему-то не сделал. В толпе гуляющих он опять услыхал слова «мадам Иванов», тотчас же бросился смотреть, кто произнес эти слова, но заметить не мог. Он с ненавистью взирал на имеющиеся в руках гуляющих мужчин бинокли, с ужасом смотрел на ящички моментальных фотографических аппаратов, перекинутые через шеи фотографов-любителей и любительниц и шептал себе под нос:

– Чик, и вляпают ее на пластинку, а потом в сотне снимков, и будет ходить по Биаррицу… Да по Биаррицу-то это еще что! В Петербург привезут и будут там показывать.

Показалась старуха Закрепина с собачонкой, бегущей сзади ее. Николай Иванович хотел встретить старуху дерзостью, но скрепил сердце и удержался, а только взглянул на нее зверем.

– Здравствуйте… – добродушно обратилась к нему старуха. – Вы жену свою ищете? Мы уже сделали с ней легкую прогулку, полагающуюся перед купаньем. Она теперь в раздевальном кабинете и сейчас выйдет, чтобы купаться. Я только что от нее.

Николай Иванович сжал зубы и кулаки.

– Сядем… – предложил доктор, указывая ему на стулья.

– Где тут сидеть! Как тут сидеть! – откликнулся тот.

Он был как на иголках.

Но вот из дверей отделения женских раздевальных кабинетов показался белый плащ с широкими красными полосами. Николай Иванович узнал этот плащ и вздрогнул. Это был плащ жены. Закутавшись в него по подбородок и имея открытым только лицо, Глафира Семеновна шла улыбаясь. Сзади нее степенно шествовал с сознанием своего достоинства, заломя маленькую шляпу на ухо, молодой красавец-беньер с усами щеткой, босой, с голыми ногами по колено и в виксатиновой куртке и коротких суконных панталонах. Мужчины очевидно ее ждали. Раздались два-три аплодисмента.

– Боже мой! Аплодируют, как какой-нибудь кокотке, как какой-нибудь наезднице! – прошептал Николай Иванович, ринувшись к жене.

– Да ведь здесь всем так… Ну чего вы?.. – остановил его за руку доктор. – Я на вашем месте радовался бы, что жену вашу так встречают.

– Есть чему радоваться!

– Это красоте ее аплодируют.

Пройдя мимо мужа и доктора, Глафира Семеновна с улыбкой перешла через плитный тротуар и стала спускаться на песок. Толпа хлынула за ней и стала также спускаться на песок. Теснились фотографы-любители с ящичками, стараясь не отступать от нее. Один тощий и длинный молодой англичанин в белом цилиндре даже не пошел по лестнице, а прямо спрыгнул с тротуара на песок. Николай Иванович и доктор также поспешили на отмель. Николай Иванович столкнул с ног даже поваренка, продающего из плетеной корзинки сладкие пирожки. Спешила и старуха Закрепина за Глафирой Семеновной. Собачонке Бобке кто-то наступил на лапу, и он визжал.

– Как за испанской наездницей бегали, так и за женой бегут… – впопыхах говорил Николай Иванович. – Ну чем она могла так прельстить? Ведь до сих пор на нее и внимания-то никто не обращал.

– Новизна… – коротко отвечал доктор.

Старуха Закрепина совала ему в руки визжавшую собаку и говорила:

– Подержи хоть пса-то! Видишь, я не могу… Я падаю на этом глубоком песке.

Глафира Семеновна подошла к самой воде, обернулась, улыбнулась и сбросила с себя плащ на руки беньера, очутившись в красном купальном костюме. «Delicieux…»[220] – послышалось около Николая Ивановича, и мгновенно в разных местах щелкнули пружинки фотографических аппаратов.

– Готова карета. Вляпалась дура… Впрочем, того хотела… – проговорил он вслух.

– Чего вы сердитесь! – взял его доктор за руку.

– Тут, батенька, такое происшествие совершается, что сердиться мало. Надо волком выть.

Беньер между тем подал руку Глафире Семеновне, и она побежала навстречу волне. Когда волна достигла их, он ловко обернул Глафиру Семеновну задом к волне и волна покрыла их. Когда волна разбилась в мелкие брызги, муж увидал, что жена его была буквально в объятиях беньера. Она не могла удержаться на ногах, и беньер должен был поддержать ее.

– Корова… Рада уж облапить мужчину… – прошептал Николай Иванович, негодуя на жену. – За шею… Руками за шею… Ах, срамница!

«И ведь не взяла себе в беньеры старика, как говорила вчера, а выбрала себе самого что ни на есть молодого ухаря в шляпе набекрень», – злобно проносилось у него в голове.

Набежала вторая волна, третья, четвертая. Глафира Семеновна подпрыгивала и махала из воды рукой мужу и доктору.

– Господи! Да неужели это она публике рукой машет? Каково нахальство! – воскликнул Николай Иванович.

– Нам, нам… Успокойтесь, – говорил доктор. – Ведь и тетка моя машет ей зонтиком. Видите?

Налетели еще четыре-пять волн, окатили