В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

– Зато с принцем… с настоящим немецким принцем на одной трапеции… – отвечал Николай Иванович. – Мадам Оглоткова, правильно я?

В киоске итальянский певец, спросив кусок льда у торговки прохладительными водами, начал тереть Николаю Ивановичу льдом ушибленное место под глазом и бормотал дамам что-то по-итальянски, одобрительно кивая головой. Николай Иванович не сопротивлялся.

– Знаменитые итальянские певцы льдом натирают! Вот какой почет! – подмигнул он жене. – Принц, настоящий немецкий принц поднял меня, когда я упал, а итальянский певец натирает…

– Знаменитый американский велосипедист содовой водой поил, – поддакнул Оглотков.

– Ну вот видишь, Глашенька, из-за этого и упасть с трапеции стоит. Обо всем этом мы можем написать в Петербург нашим знакомым, – закончил Николай Иванович и пошел умываться в отделение киоска, находящееся за стойкой, где стояли сифоны с водой и бутылки с вином.

Когда он вышел оттуда чистый и причесавшийся, Глафира Семеновна воскликнула:

– Ну вот! Здравствуйте! У него и нос с правой стороны раздуло.

– Зато знаменитый итальянский принц и немецкий певец… То бишь что я… Немецкий настоящий принц и американский певец… – бормотал муж.

– Ну молчи, молчи уж, коли язык врет… Едем сейчас домой… – командовала Глафира Семеновна. – Мы домой, господа. Вы уж уступите нам одну коляску, а до города мы господина американца довезем, – обратилась она к Оглоткову.

Все распрощались. Немецкий принц тоже всем протянул руку.

Обратно в Биарриц ехали: в одной коляске супруги Ивановы и американец, в другой – супруги Оглотковы и итальянский певец. Американца Ивановы спустили около Порт Вье, а сами поехали к себе в гостиницу.

Выходя из коляски у гостиницы, Николай Иванович сказал жене:

– Первым делом сейчас отоспаться. Действительно, я изрядно грохнулся о землю, и у меня то там, то сям кости болят. Положу себе компресс из холодной воды и залягу.

– Как ты к обеду-то выйдешь с эдакой рожей? – заметила Глафира Семеновна.

– Рожа как рожа. Ничего особенного… Я смотрелся в зеркало. Немножко поприпухши, но это не важность. У принца рожа, по-моему, еще хуже… Ну, сегодня обед к себе в номер потребуем. А вечером буду писать письмо в Петербург о принце.

Дома Николай Иванович, сняв с себя пиджак и жилет и положив на глаз и нос компресс, действительно завалился спать и вскоре захрапел и засвистел носом во все носовые завертки.

Глафира Семеновна, раздеваясь, смотрела на себя в зеркало, позировала и долго любовалась своей фигурой. Утренний успех на Плаже опьянил ее.

«Положим, что я хорошо сложена, это я знаю, но, должно быть, во мне и еще есть что-нибудь пикантное, если такой успех… Непременно есть», – думала она, улыбаясь в зеркало, поклонилась сама себе и вслух проговорила:

– Бонжур, мадам Иванов!

«Посмотрим, какой завтра при купаньи успех будет! – мелькнуло у нее в голове. – Сегодня в красном костюме я была эффектна, но нельзя же все в одном и том же костюме каждый день… Куплю себе оранжевый костюм. Темно-желтый… Мне, как шатенке, темно-желтый цвет также идет», – решила она.

К обеду она будила мужа, но муж не встал. Она пообедала одна и отправилась покупать для себя на завтра темно-желтый купальный костюм.

Николай Иванович проснулся только поздно вечером. На столе горела лампа и кипел самовар. Глафира Семеновна сидела у стола и к темно-желтому купальному костюму пришивала банты из черных лент.

XL

– Наконец-то прочухался! – проговорила Глафира Семеновна полусердито, когда муж, кряхтя и охая, стал подниматься с постели. – Как хочешь, а я уж пообедала. Я тебя будила, будила к обеду, даже ущипнула за руку, но ты и голоса не подал, а только отмахнулся.

– Ничего, ничего… Я вот умоюсь да чайку малость… Чайку теперь любопытно, – отвечал Николай Иванович. – Еще костюм купила? – спросил он, смотря, как жена пришивает к желтому купальному костюму банты.

– Не купаться же мне все в одном и том же. Пусть уж жена украшается, если муж с разбитым глазом и опухшим носом.

– Уж и разбитым! – проговорил он, хотел жену упрекать по поводу нового костюма, но, чувствуя и за собой вину, что напился и расшибся, умолк, хотя подумал: «Да она себя положительно какой-то акробаткой воображает. Право, она полагает, что купается не для себя, а для публики».

И жена стала относиться к нему сдержаннее. Когда он начал умываться, она сказала:

– Есть хочешь, так тебе могут подать чего-нибудь холодного из кухни. Да и у нас дома есть сыр и колбаса. А белого хлеба тебе девушка принесет.

– Вот колбасы с сыром я поем, а потом запью чаем, – отвечал он, стал перед зеркалом причесываться после умыванья и, увидав, что синяк под глазом увеличился и уже стал отдавать в бурый цвет, попросил у жены пудры.

– Возьми вон там на комоде пудровку… Только не растрепли мне ее, – отвечала та.

Он припудрился, посмотрелся еще раз в зеркало и проговорил, оживляясь:

– Живет! с пудрой-то и незаметно.

Когда он сел пить чай и закусывать, жена принялась его рассматривать и проговорила, прищелкнув языком:

– Ловко разукрасился! Как ты завтра на Плаж-то выйдешь? Все, как увидят твой глаз, начнут расспрашивать: как? что? когда? каким манером?

– Я уж придумал, что отвечать, – подмигнул жене Николай Иванович. – Доктору я признаюсь, а другим буду рассказывать, что, когда я купался, волной выкинуло полено и ударило меня в глаз. Да наконец, что ж тут такого постыдного, что я на гимнастике ушибся? Здесь половина приезжих гимнастикой занимается.

– Да не пьяные, – был ответ.

– Эх, душенька! Полно корить! Не пьянство тут, а случай. Бывал я пьян, да не ушибался, – сказал он и прибавил: – За то случай… Не упади я с трапеции – с владетельным принцем не познакомился бы. А тут сам принц меня поднимал. Принц поднимал. Шутка ли это! Прощаясь, мы друг другу руку подали. Непременно об этом надо в Петербург написать…

Кончив пить чай, Николай Иванович тотчас же взял перо, чернильницу, бумагу и принялся писать. Писал он долго, часто останавливался, грыз станок пера и задумывался. Глафира Семеновна кончила уж пришивать банты к купальному костюму и, развесив его на стуле, раздевалась, чтобы лечь спать, когда он перестал писать и сказал ей:

– Вот какую я поэзию Петру Семенычу нацарапал. Хочешь послушать?

– Читай, – отвечала жена, влезая на высокую французскую кровать. – Воображаю, что ты наврал!

– Душечка, нельзя без этого. Надо, чтобы он ошалел от зависти.

И Николай Иванович стал читать:

«Любезный Петр Семеныч. Пишу тебе второе письмо с берегов Атлантического океана, в котором я и жена ежедневно купаемся. Волны ходят величиной с