В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

Пудра и пуховка стояли тут же, перед зеркалом, в которое он смотрелся, но теперь он не вздумал даже припудрить синяк и отправился на Плаж.

На Плаже было много публики, и все тотчас же обратили на него свои взоры или, лучше сказать, на его подбитый глаз. Около себя он то и дело слышал, что произносят его фамилию: мосье Иванов. К нему подошел совершенно ему незнакомый солидный человек в золотых очках, с бородой впроседь. Он назвал свою фамилию и сказал:

– Позвольте познакомиться и выразить свою скорбь по поводу случившегося с вами сегодня печального происшествия. Рязанский помещик я… Ваш соотечественник, а потому счел долгом подойти к вам.

Они пожали друг другу руки.

– Коммерции советник Иванов, – пробормотал про себя соотечественнику Николай Иванович, хотя никогда коммерции советником не был.

– Скажите, как велико было это несчастное бревно, которое нанесла на вас волна? – задал вопрос рязанский помещик.

«Черт знает что такое! Уже бревно придумали», – мелькнуло в голове у Николая Ивановича, но он немножко подумал и отвечал:

– Да как вам сказать… Сажени три-четыре.

– Боже мой, какая махина! И оно, разумеется, свалило вас с ног?

– Обязательно. Должен вам сказать, что первоначально я подумал, что это кит.

– Кит? А разве здесь есть киты?

– То есть не кит, а китенок… Детеныши кита тут попадаются. И знаете, если они ударят усом своим, то это сильнее всякого бревна.

– Но ведь у вас ужас что под глазом! – проговорил рязанский помещик, обозревая лицо Николая Ивановича, покачал головой и прибавил: – Знаете, судя по синяку, я даже думаю, что вас и в самом деле молодой кит ударил, а вам только с испугу показалось, что это было бревно.

Они распрощались.

Николай Иванович торжествовал. «Положительно попал я в знаменитости», – думал он. Он шел, искал глазами жену и вдруг увидал ее, сидевшую на галерее купальных кабинетов, а перед ней итальянца-скульптора, который лепил с нее барельеф, ловко набрасывая глину на доску. Поодаль от нее сидела старуха Закрепина с собачкой на коленях и кормила ее только что купленными сладкими пирожками у разносчика. Николай Иванович изумился. Глафира Семеновна, дабы задобрить его, улыбнулась ему.

– Тебе сюрприз приготовляла, а вот уж теперь не выйдет сюрприза, – сказала она. – Все-таки это для тебя. Я тебе подарю.

– И я наняла итальянца, чтобы он после вашей супруги бюст с моего Бобки слепил, – сказала Николаю Ивановичу старуха Закрепина, здороваясь с ним.

– Что ж ты не благодаришь меня? – спросила его жена. – Ведь знаменитая дама дарит тебе.

– Спасибо, милочка, спасибо. Я сам закажу свой бюст этому скульптору и подарю тебе. О бюсте я давно воображал. Я даже попрошу его, чтобы он вылепил меня, как я теперь есть, с опухолью под глазом. Знаменитости от знаменитости. Это будет воспоминание…

– Хорошо воспоминание, нечего сказать!

– Однако ко мне подходят совершенно незнакомые лица, знакомятся и пожимают мне руки по поводу моего подбитого глаза. Сейчас подошел какой-то курский помещик. «Я, говорит, предводитель дворянства. Позвольте познакомиться и пожать вам руку». И представь себе, здесь на Плаже уж не верят, что это мне ушибло глаз бревном, а положительно думают, что это был кит. Сейчас вот этот предводитель дворянства, о котором я рассказываю… Он граф какой-то… – прихвастнул Николай Иванович.

– Да ты перед Софьей-то Савельевной не заносись, – перебила мужа Глафира Семеновна. – Она знает, как ты синяк получил. Я рассказала ей.

Николай Иванович несколько опешил.

– Да я и не заношусь, – отвечал он. – А только здесь не верят, чтобы это было бревно.

– И нельзя верить. Ведь ты про бревно сам сочинил.

– Ну, одним словом, многие полагают, что кит. Я молчу, я ничего не говорю, а другие люди…

Итальянец-скульптор оформливал глину, улыбался и трещал без умолка, говоря что-то по-итальянски. Глафира Семеновна, видимо, любовалась им.

– Какие у него белые зубы! – сказала она Закрепиной и, обратясь к мужу, прибавила: – Ведь вот и он называет меня «иллюстрисима», а «иллюстрисима»-то знаешь что значит? Знаменитость. И еще могу тебе сообщить новость, – продолжала она. – Тебе будет второй сюрприз от меня. Догадайся какой?

Она заискивающе подмигнула мужу.

– Почем же мне-то знать, – отвечал тот. – Я не отгадчик мыслей. Новый купальный костюм купила, что ли?

– Это само собой.

– Третий? Боже мой! – воскликнул Николай Иванович. – Я сказал в шутку, а она, оказывается, и в самом деле купила.

– Не могу же я каждый день купаться в одном и том же костюме! Здесь хорошее общество: князья, графы, принцы, генералы. Да чего ты сердишься-то? Здесь они дешевы, эти костюмы. Сегодня, например, я купила отличный полосатый белый с синим, и всего только семь франков он стоит. Ведь бумажная материя. А у меня для тебя еще есть сюрприз… – проговорила Глафира Семеновна и заискивающе посмотрела на мужа. – Только ты не сердись. Сейчас мадам Закрепина ходила в фотографию снимать своего Бобку… И я с ней была там.

– Бобкин портрет вы от меня получите в рамке из раковин и можете в Петербурге на письменный стол у себя поставить, – заявила Закрепина Николаю Ивановичу.

– Мерси, – поклонился Закрепиной тот и спросил жену: – И ты сняла с себя портрет? Так за что ж тут сердиться-то? Действительно, надо и мне снять с себя кабинетные портреты… Я так с синяком и снимусь. Пусть будет на память.

– Дался ему этот синяк! – проговорила жена

– У кого что болит, тот о том и говорит. Ты о купанье, а я о синяке.

– А хочешь иметь мой портрет в купальном костюме? – спросила жена.

– Да неужели ты снялась в купальном костюме?

Николай Иванович всплеснул руками. Глафира Семеновна ласково кивнула ему головой и заговорила:

– Только ты не сердись. Ничего тут такого нет особенного. Я заказала только три карточки: себе, тебе и Софье Савельевне. Софья Савельевна была все время со мной, когда я снималась… Фотограф был старичок. Что ж тут такого? Ведь здесь все купаются в своих костюмах при мужчинах, так отчего же фотографу-то? Ведь это же предубеждение… А ты цивилизованный человек… И наконец, мы здесь за границей.

Николай Иванович стоял перед женой совсем изумленный, скоблил себе затылок и наконец произнес, прищелкнув языком:

– Ну, Глаша! Ну, Глафира Семеновна! Ну, мадам Иванова!

Он развел руками.

XLV

На следующее утро супруги Ивановы только еще встали и пили свой утренний кофе, как в комнату к ним кто-то постучался.

– Кто там? Ки е ля? – спросила Глафира Семеновна по-русски и по-французски.

– Это я. Доктор Потрашов, – был ответ