В гостях у турок. Под южными небесами - Николай Александрович Лейкин

и с неудовольствием стала выходить из воды. Перед ней как из земли вырос уличный мальчишка-подросток в рваной блузе и, ковыряя у себя пальцем в носу и разинув рот, тупо смотрел на нее. Она до того была раздражена этим, что наклонилась, взяла горсть песку и кинула в мальчишку, сказав вслух:

– Вот тебе, скотина! Чего рот разинул! Дурак!

Беньер накинул на нее плащ, и она медленно отправилась в раздевальный кабинет, внимательно рассматривая гуляющих по Плажу.

«Ни одного фотографа! Ни одного канальи с фотографическим аппаратом… А я-то надсажалась и ломалась в воде!» – думала она.

Когда она переходила каменный тротуар Плажа, она увидела немецкого принца. Он кормил белым хлебом двух черных пуделей, бросая куски хлеба кверху и заставляя пуделей ловить их при падении. Глафира Семеновна откинула капюшон плаща, пристально посмотрела на принца, желая кивнуть ему, но он не обратил на нее внимания и продолжал забавляться с собаками.

«Невежа… – подумала она и тут же прибавила мысленно: – Хорошо, что хоть этот-то не около американок».

Когда Глафира Семеновна вышла на Плаж одетая, к ней подскочил Николай Иванович и с улыбкой объявил:

– Душенька, радуйся. Сейчас я узнал, что один проживающий здесь русский написал в какую-то московскую газету корреспонденцию об электрическом угре, ударившем меня.

– Поди ты к черту с своим угрем! – раздражительно отвечала она.

XLVII

Прошло еще четыре дня, и Глафира Семеновна с горестью должна была сознаться, что слава ее совершенно закатилась. При купаньи на нее никто уже не обращал внимания. На другой день после купального дебюта американок она, чтобы привлечь к себе внимание публики, даже упала в обморок, растянувшись в своем купальном костюме на песке, но к ней подскочили только две пожилые дамы, прогуливавшиеся на песке с ребятишками. Мужчины же, хоть и видели ее падение, не придали ему значения и не тронулись с места. Ее поднял беньер. Дам она с досады даже не поблагодарила, накинула на себя плащ и пошла одеваться.

– У меня закружилась голова во время купанья, кой-как я вышла на песок и рухнулась… Чуть не упала в обморок, – сказала она доктору Потрашову.

– Что вы! Тогда надо прекратить купаться, – отвечал тот.

– Ну вот еще… Просто у меня с вечера голова болела. Сегодня утром встала тоже с головной болью… Но теперь ничего…

Доктор пожал плечами и согласился:

– Впрочем, здесь это бывает часто, но в самом деле мало обращают на это внимания.

Глафира Семеновна сказала доктору, думая, что он разгласит об ее обмороке на Плаже, но он никому ничего не сказал. Тщетно она потом прислушивалась, не заговорят ли на Плаже об ее обмороке, но никто не обмолвился ни единым словом.

Она перестала быть новинкой, и о ней забыли, обратив все свое внимание на сестер-американок, которых после их второго купального дебюта повезли куда-то завтракать в загородный ресторан, устроив там нечто вроде пикника. Она видела, как пронесся по улице Мэрии громадный высокий шарабан с красными колесами, запряженный в шестерку лошадей, видела, как в нем, среди десятка старых и молодых мужчин, сидели сестры-американки в клетчатых платьях и красных шляпах, а кондуктор, одетый жокеем, пронзительно трубил в медный рог, требуя очищения дороги для экипажа. Среди мужчин, сидевших в шарабане, она заметила английского лорда в белом цилиндре с зеленым вуалем и Оглоткова.

– Дураки! – вырвалось у ней им вслед.

Поклонников при ней не было уже никаких, и она прогуливалась по Плажу только с доктором и его теткой старухой Закрепиной, разговаривающей только о своем Бобке. Она вспомнила о турке, атташе из «египетского посольства», и подумала: «Уж хоть бы турок этот при мне находился, нужды нет, что его считают за армяшку или жида, а то и его нет, и он куда-то скрылся», и тут же спросила доктора:

– А где, скажите, этот турок – атташе из египетского посольства, которого вы считаете за жида?

– Как? Да разве вы не знаете? Его третьего дня поймали в казино в шулерстве и чуть ли даже не поколотили, – отвечал доктор. – Только какой же он атташе! После этого вот и этот поваренок, что продает пирожки, атташе, – указал он на подростка в белой куртке и с корзинкой в руках. – Он просто одесский жид. Здесь много таких самозванцев. Ведь паспортов здесь не требуют в гостиницах – ну и называйся как хочешь. Нигде нет столько подложных графов, как здесь.

– Но как же Оглотков-то?..

– Что Оглотков! Оглотков беньера какого-то произвел в испанского гранда. Оглоткова-то этот жид в феске и наказал на известную толику. Оглотков создает себе аристократию. Я удивляюсь, как он вашего супруга не выдал кому-либо за графа, – кивнул доктор на Николая Ивановича, мимо которого они проходили.

Николай Иванович в это время сидел на галерее купален в позе орла парящего, а итальянец-скульптор лепил с него бюст.

Глафира Семеновна скучала, но все еще надеялась, что на нее обратят внимание. Она ждала о себе корреспонденции из Парижа и думала, что хоть газетная статья заставит биаррицкую публику интересоваться ею. Но вот прибыл и нумер «Le Vent de Paris» из Парижа с корреспонденцией из Биаррица. Нумер газеты этой принес Ивановым доктор Потрашов; как и в первый раз, перевел им по-русски корреспонденцию, но в корреспонденции этой говорилось только о несчастном случае с молодым русским офицером Николаем де Ивановым, которому выброшенное волной бревно ударило в лицо и, выбив несколько зубов, повредило щеку и глаз, а о Глафире Семеновне ничего не было сказано.

Выслушав корреспонденцию, она чуть не заплакала.

– И здесь-то все переврали! Скоты! – воскликнула она. – Что они могут написать хорошего, если они не потрудились даже узнать, что этот случай был не с офицером, а с русским коммерсантом. Несколько зубов… Господи! Ведь можно же так наврать! О муже, с которым ничего даже и не случилось, пишут черт знает что, а о жене его, о которой говорил весь Биарриц, – ни слова.

Доктору было смешно на расходившуюся Глафиру Семеновну, но он не сказал ей ни слова, оставил газету и ушел.

В это утро Глафира Семеновна даже не купалась.

«Не для кого. На Плаже даже никого и знакомых-то нет, – сказала она себе. – А тут раздеваться да напяливать на себя купальный костюм, а потом опять раздеваться. Канитель».

Она уже начала подумывать об отъезде из Биаррица.

«Не съездить ли разве в Испанию, не посмотреть ли, какие такие настоящие испанцы? – задала она себе вопрос. – Генерал Квасищев уехал туда и сказал, что проживет в Мадриде неделю. Вот и нам катнуть туда, благо