Воспоминания петербургского старожила. Том 1 - Владимир Петрович Бурнашев

почти при десятом слове датские, весьма не парламентского характера восклицания. Дюр в продолжение трех четвертей часа вполне изучил Грошопфа – чиновника и начальника отделения, тем более что Карл Иванович, конечно нисколько не подозревая, что его нравственно анализируют, рисовался перед иностранцем, развивая свою бюрократическую деятельность и покрикивая на своих подручников, которых он никогда не называл своею правою рукою, а говорил, что все они его левая рука. Но Дюру нужен был еще Грошопф в домашнем быту, Грошопф человек, а не департаментская клавиша. И этот проказник, облекшись в совершенно иной вид, явился к Карлу Иванычу в воскресенье в качестве страстного любителя музыки инструментальной и вокальной. А штука в том, что Карл Иваныч, независимо от департаментских занятий, бюрократической исполнительности и расстановки запятых, ничего так не любил, как играть на скрипке, стоя у окна в своем васильеостровском кабинете весь в белом, т. е. в белом обычном галстухе, более чем когда подпертом, и, вместо вицмундира, в длинном до пят, широком белом канифасном[1219] шлафроке. При этом Карл Иваныч всегда смотрел вкось сбоку в огромное зеркало, чтобы удостовериться в эффектности позы своей длинной белобрысой фигуры. Дюр, в качестве страстного гитариста, явился к нему с гитарой, и они провели целое утро, играя кто в лес, кто по дрова, но все-таки восхищаясь игрою друг друга. Этот любитель-гитарист уговорил Грошопфа, не любившего театра и никогда в театре, особенно русском, не бывавшего, принять от него в дар ложу на представление новой пьесы «Чиновники между собою», которую будто бы написал приятель одного знатного и богатого юноши, берущего у него уроки на гитаре, и этот-то юноша-гитарист подарил ему, гитарному учителю, несколько билетов, так как надо стараться, чтобы театр был полон.

В вечер представления театр был полнехонек, что, впрочем, сделать было нетрудно, потому что театр-то был весьма невелик. Карл Иваныч с сестрицами сидел в ложе и вскоре начал узнавать себя. Сестрицы и мужья замужних сестриц, все чиновники разных таможен в вицмундирных фраках, на немецком диалекте объяснили Карлу Иванычу, что кто-то вздумал подшутить над ним (он, однако, так и умер, не узнав авторов этой шутки), выведя его на сцену и мстя, вероятно, за какую-нибудь служебную неприятность, столь неизбежную в водовороте административной бюрократии. При этом родственники и родственницы Карла Иваныча старались «золотить пилюлю», объясняя ему, что не было на свете ни одного знаменитого человека, которого не тронула бы общественная критика, и, вероятно, для большего эффекта эти добрые родственники и сестрицы напоминали своему брудеру, штатсрату и риттеру[1220], о том, как Фридрих Великий велел прибить пониже пасквиль, на него написанный, чтобы дать возможность публике легче и удобнее читать этот памфлет, направленный на его прусское величество. Впрочем, все эти убеждения и утешения были излишними: Карл Иваныч, игравший на скрипке часто фальшиво, без такта, здесь проявил весьма разумный такт: он нисколько не озлился, а напротив даже: когда Дюр, живой Карл Иваныч, даже с рябинами на лице и с красною лентою по туго накрахмаленному белому галстуху, пропел куплет:

Признаться должно, я пурист:

Люблю, чтоб в изложеньи дела

Язык был ясен, прост и чист

И дело б, так сказать, кипело!..

Деепричастья не терплю;

Но страх люблю я запятые!..

Да! запятые, запятые!..

то Карл Иваныч встал во весь рост и, аплодируя с каким-то лихорадочным восторгом, восклицал: «Бис! Бис!.. Браво, Дюр, браво!.. Похож как две капли воды!.. Браво!.. Куплет с запятыми, бис!»

На другой день Грошопф явился в департамент как ни в чем не бывало, но ни с кем и слова не сказал о вчерашнем спектакле, что было, впрочем, вполне естественно, так как на службе никогда никто не слыхал от него ни слова о чем-либо постороннем, кроме того, что относилось к служебным занятиям.

Достойно внимания то, что Дмитрий Гаврилович Бибиков после этого случая убедился в том, что Грошопф хотя и странен, но, во-первых, дельный помощник, а во-вторых, гораздо умнее, чем он предполагал. И вследствие этого директор департамента стал несравненно против прежнего внимательнее к Карлу Иванычу Грошопфу и также серьезнее против прежнего относился к нему во всем[1221].

Встреча моя с великим князем Михаилом Павловичем и защита, оказанная мне Дмитрием Гавриловичем, еще более приблизили меня к нему и поставили в еще более интимные с ним отношения. В течение этого большого периода времени, когда я был постоянным воскресным гостем Дмитрия Гавриловича вместе с некоторыми другими моими департаментскими сослуживцами, одно лето он проводил с женою за границею, другое посвятил деревенской жизни в одной из замосковных своих богатых вотчин; но лето 1832 года, я очень хорошо помню, он проводил на своей даче-вилле на берегу Невы, подле дачи графа Кушелева-Безбородко. Туда приводилось и мне то водою на лодке, то на извозчичьих дрожках ездить по воскресеньям, впрочем, с перемежкою, т. е. через два воскресенья в третье, так как на даче Дмитрий Гаврилович частенько принимал лиц высшего круга, почему он избегал мешать в эти аристократические сливки своих подчиненных, хотя, правду сказать, такие субъекты, как Грознов и Макаров, находились тут налицо, почти всегда при графине Бенкендорф, при княгине Варшавской, графине Паскевич-Эриванской и вообще при всех Сипягиных, Муромцевых, Панкратьевых, Урусовых, Потаповых, графе Кушелеве-Безбородко и пр. и пр. и пр. Но они играли тут лакейскую роль вяще самих лакеев этой аристократической компании. Так, Грознов раз разостлал свою шинель, чтобы, входя в карету, какая-то знатная барыня после бывшего дождя не «изволила замочить своих ножек», а атлетический Макаров по приказанию одной из этих графинь швырял, словно мячик, пуделя ее сиятельства в пруд и потом лаял по-собачьи, все в угоду тем же блестящим госпожам из сливок, которые не отказывали себе в удовольствия эксплуатировать чиновничье холопство, сильно развитое в тогдашнее время вообще, в доме же Дмитрия Гавриловича в особенности. Никто из нас, молодых людей, посещавших дом Бибикова, при всей гибкости и дипломатичности некоторых из них, даже Бакунин, набивавший и зажигавший десять раз на день бибиковскую стамбулку, почему и называли его табакчи-паша, не был способен на грозновско-макаровские приемы и проделки; заставлять же нас делать выходки à la ces messieurs[1222] Бибиков, при всем своем деспотическом закале, находил невозможным и в высшей степени inconvenable[1223], т. е. неприличнее всего неприличного. Одним словом, мы на даче у Дмитрия Гавриловича бывали не часто, а когда бывали на этом «наряде», как выражался Грознов, но только вследствие приглашения нас в департаменте, чрез