Воспоминания петербургского старожила. Том 1 - Владимир Петрович Бурнашев

Департаменту сельского хозяйства[1252]) было известно, г. Инсарский играл довольно деятельную роль, ставившую его в возможность знать и ведать бесчисленное множество прекурьезных подробностей, с частью которых он здесь познакомил читателя, скупясь, однако, по-видимому, своим богатством и высыпая перлы из сокровищницы своей памяти с некоторым (весьма осторожным, к сожалению) воздержанием. Это воздержание преимущественно проявляется в том, что г. Инсарский заменяет многие фамилии описываемых им известных мне личностей одними лишь инициалами, тогда как, кажется, ничто не мешало бы, например, древнего сенатора Е. В. К., т. е. Карнеева, некогда директора Департамента горных и соляных дел, и другого еще Карнеева, Василья Ивановича, еще более известного статс-секретаря и управляющего V отделением, назвать en toutes lettres[1253]. Но ведь «у всякого барона своя фантазия», да и к тому же все эти анонимы слишком прозрачны и всем хорошо известны.

Между прочим, г. Инсарский сообщает о некоем своем сослуживце Т. О. [Н. И. Тарасенко-Отрешкове]. Господин этот, о котором автор «Записок» очень остроумно неоднократно упоминает, был известен довольно долгое время в Петербурге как отчаянный прожектер, во что бы то ни стало старавшийся всеми силами приобретать и приобрести известность и придать громкость своей фамилии. Автор «Записок» говорит: «Кто не знает Т. О.? Есть личности, которые, неизвестно как и почему, делаются известными всему миру. К числу подобных личностей принадлежит и Т. О. Спросить кого-нибудь в Петербурге: знает ли он Т. О., все то же, что спросить: где Казанский собор?»[1254] Этот Т. О. всячески хлопотал о своей столичной и даже на всю Россию известности, до которой он иногда добивался всяческими путями и действиями, напоминавшими собою известную историческую черту в жизни знаменитого светского человека и роскошника древности, Алкивиада, у которого собака по городу бегала без хвоста, собственно для того, чтобы заставить публику вспомнить об эксцентричностях ее господина[1255]. Таких бесхвостых собак, т. е. таких придумок для известности, у г-на Т. О. было без счета. Но иногда выходило так, что и без всякой такой посторонней помощи весь город в течение нескольких дней говорил о Т. О. и о каком-либо новом, оригинальном фазисе его жизни, преисполненной самыми оригинальными и курьезными положениями.

Близко или коротко знакомым с Т. О. я никогда не был, но совершенно не знать его не мог, как «петербургский старожил», потому что вышеприведенное о нем замечание В. А. Инсарского вполне верно и вполне точно его обрисовывает. Г-н Т. О. в Петербурге столько же громко был известен, как известна была (в другом, конечно, роде) очень прославившаяся в Петербурге в 30–40-х годах личность некоего г-на Элькана, о котором в «агенде» моей есть кое-какие заметочки[1256], и когда-нибудь можно будет заметочками этими поделиться с читателями, не без интереса относящимися к изображению характеристики эпохи, столь еще недавней и уже так мало имеющей сходства с нынешней.

Но возвращаюсь к Т. О., который, как выражаются французы, был известен в Петербурге comme Barnabasse et la passion или comme l’ours blanc[1257].

Этот господин Т. О. был, как уже вы знаете, не один; он имел младшего брата[1258]; но брат этот проявлялся далеко не так рельефно, как старший. Еще они оба были замечательны своими именами, данными им их родителями, по-видимому, также эксцентриками, при крещении. Имена эти принадлежали к тем, которые чрезвычайно редко встречаются и составляют редкость наших святцев. Но чтобы не слишком уже опрозрачнить вуаль того анонима, под каким почтенный г. Инсарский проявил некогда слишком известного Барнабасса всех 13 петербургских частей, я здесь не упомяну этих нарицательных имен. Назовем, однако, для отличия, одного брата, например, Навуходоносором, а другого хоть Пентефрием. Они были почти одногодки и оба одновременно кончили курс в университете с дипломами действительных студентов. Пентефрий был сосредоточен и смугл, нося постоянно очень короткую прическу с острижкою под гребенку à la malcontent[1259], как называли в ту пору эту стрижку парикмахеры. Навуходоносор же, при физиономии, напоминавшей веселую мартышку, носил свои каштановые, в те времена еще густые, впоследствии же замененные накладкою волосы в искусственных и многочисленных завитках. Такими начал я их знать на улицах петербургских в 1829 году; но улицы эти видели их уже с 1827 года, когда они переселились из Москвы Белокаменной на берега Невы в полном смысле слова, потому что стали квартировать тотчас на Гагаринской набережной в доме графа Александра Григорьевича Кушелева-Безбородко, давшего у себя приют юношам, в карманах которых кроме студенческих дипломов, подписанных начальством Московского университета[1260], было, может быть, еще и несколько рекомендательных писем, только, кажется, ни одного «за подписью князя Хованского», как в те времена назывались ассигнации в шуточном смысле, потому что князь Хованский бесчисленное множество лет был директором Ассигнационного банка. История гласит, что братья Навуходоносор и Пентефрий, желая угодить своему амфитриону, приложили свои педагогические способности к развитию грамотности в дюжине дюжин черных как смоль арапчонков, недавно купленных графом для умножения своей лакейской прислуги. Усердие это было вознаграждено разными выражениями вещественной признательности, к числу этих выражений принадлежало отданное домашнему берейтору приказание ежедневно учить братьев Т. О. верховой езде в графском манеже, а когда они повыучатся, предоставить им, для гарцевания по Невскому проспекту, серо-пегую кобылу Прозерпину, давно съевшую бабки[1261] и совершенно безопасную, но не побелевшую, так как хотя серая масть обыкновенно в старости белеет, феномену этому почти не подвергаются пятна серого цвета на белом фоне серо-пегой масти. Это одна из странных игр природы.

И вот в 1829 году ежедневно в четыре часа пополудни, возвращаясь из Департамента внешней торговли по Невскому проспекту домой на мою далекую квартиру в Фурштадтской, я почти всегда весною в хорошую погоду, когда еще публика не начинала гулять перед переездкой на дачи в Летнем саду, встречал на Невском этих братьев Т. О. Глядь, около тротуара солнечной стороны, избоченясь, с хлыстиком в руке, караколирует[1262] курц-галопцем на серо-пегом коне самого пряничного закала милейший Навуходоносор, одетый в длиннополый, модный тогда гороховый каррик с капишоном, покрывающим плечи, и с широкополым цилиндром à la Боливар на голове. Он раскланивается со знакомыми и сыплет, словно из рога Амальтеи[1263], цветы самых великолепных французских русизмов, смущавших в ту пору даже графиню Хвостову, знаменитую по этой части подстрочных переводов с русского языка на французский, с какими в нынешнее время (в обратном только смысле) посоперничать может разве только г. Львов, издатель «Библиотеки переводных романов»[1264]. В это время на тротуаре с вами встречается