День цветения - Ярослава Кузнецова

Пропасть, что он говорит? Неужели они посмеют… Маленький Человек передернул плечиками и остановился. Стриженая макушка его не достигала моего подбородка.

— Ты не знаешь, что такое кальсабериты, Мотылек, — с нажимом проговорил он, — Они не позволят вам даже взлететь. Они вас сразу схватят и будут долго, долго, долго пытать. А потом отправят на костер.

— Что значит — пытать?

— Это значит — делать больно. Очень, очень, очень больно.

— Зачем?! — поразился я.

— Чтобы вы признались в связях с нечистым.

Не знаю никакого "нечистого"!

— Вас растянут на стене друг перед другом, и ты будешь видеть, как пытают ее, а она — как пытают тебя.

Маленький Человек содрогнулся. Он говорил правду. Я слышал это — отчаянную горькую ярость. И стыд. Ему было стыдно за этих… которые делают больно.

— Но… я не улечу без нее, понимаешь? Зачем мне куда-то лететь без нее? Ты еще маленький, ты и представить себе не можешь, каково это, когда…

— А ты разве взрослый? Страсти-мордасти. Взрослые такого себе не позволяют.

Он выдернул локоть из моих ослабших пальцев и обернулся. Я очень близко увидел его глаза, яркие и светлые, так похожие на Альсины. Откуда в нем столько холода? Захватывающего дух, обжигающего холода?

— Я приведу ее к тебе, — тихо сказал он, — Сейчас. Нет, не сейчас. Ближе к ночи. Когда все лягут спать. Возвращайся в голубятню и жди.

Пауза.

— Нет, — выдавил я, — нет. Ты лжешь. Ты обманешь меня.

— Я не уверен, что у меня получится. Но я постараюсь. Я хочу тебе помочь. Разве нет?

— Да… Наверное…

— Мне невыгодно тебя обманывать, пойми. Ты готов совершить умопомрачительную глупость. И совершишь, если я обману тебя.

— И совершу!

— Не сомневаюсь. Знаешь, — он осторожно взял у меня из руки им же подаренный кинжал, — мне надо было бы тебя сейчас убить. Одним махом решить проблему. Что смотришь? Раз я заговорил об этом, то ничего такого делать не собираюсь, — он передал мне кинжал за лезвие, — спрячь его куда-нибудь. Глупый ты, Мотылек, даром что эмпат.

Я опустил голову. Опять. Опять я остался в дураках. Это судьба.

— Ну что ты здесь стоишь? Топай наверх. Увидят тебя, не дай Бог…

Он нетерпеливо пихнул меня в плечо, но я перехватил его запястье и развернул мальчишку спиной к себе. И подтолкнул коленом в тощий зад.

— Иди вниз.

— Опять? Да что ж тебя так разбирает!? Все же оговорено!

— Я не отпущу тебя, пока мы с твоей сестрой не отлетим подальше. В тебя стрелять не будут. Шевелись.

— Потащишь по воздуху и меня и сестру? Пупок не развяжется?

Я не уловил смысла последней фразы, но сарказм до меня дошел.

— Я без труда поднимаю вес в полтора раза больший чем собственный.

— Однако… — пробормотал он, послушно спускаясь по ступенькам.

Мы миновали еще пару витков. Здесь от лестничной площадки ответвлялся коридор, явно в сторону жилых помещений. Почему-то никого из обитателей Треверргара мы так не встретили. Мало того, поблизости я не мог расслышать ничего внятного. Отзвуки человеческого присутствия доносились глухо, снаружи, и имели взволнованную, тревожную окраску.

— Ну? — спросил мальчик, — что следует далее по твоему гениальному, тщательно продуманному плану?

— Мне нужен самый главный человек. Который всем тут командует.

— Ты решителен, Мотылек, и силенок тебе не занимать, но ты здорово подставляешь меня.

— Тебя не тронут. Я отпущу тебя, как только мы отлетим подальше.

— Ясное дело. Только мне придется сполна ответить и за тебя и за Альсарену. Пытки, подвал, ну я тебе рассказывал…

— Врешь! Откуда они…

— Имори, Мотылек. Имори полностью деморализован. Дознаватель уже говорил с ним. Арамелу стоит немного нажать, и он все расскажет. И о тебе, и обо мне, и об Альсарене. Если уже не рассказал, — он зло усмехнулся, — или ты и Имори хочешь взвалить себе на закорки?

Большой Человек. Про собак я вспомнил, а про него забыл. А ведь он тоже накрепко связан с нами.

— Позволь мне помочь вам, Мотылек. Пока не поздно, — голос его сделался проникновенным, — не заставляй меня действовать жестоко.

Угроза? Сочувствие? Он предлагает решить все за меня. Взять ответственность на хрупкие свои плечи. Он умнее меня, он хитрее и опытнее меня, и он в самом деле хочет нам помочь. Так что же я…

Сюда идут. Снизу. Кто-то поднимался, поспешно, с трудом, гоня перед собой тоскливую волну озноба. Страх, холод в животе, тянущее беспокойство. Опять?

— Послушай разумного человека, Мотылек…

— Тише. Сюда идут.

Он насторожился. Толкнул меня локтем в живот.

— Поднимайся наверх. Ну? Давай скорее!

— Что-то произошло. Тот, кто поднимается, испуган. Очень испуган.

— Тем более. Что ты застрял! Прячься!

Я узнал того, кто поднимался, цепляясь за стену, борясь с клокочущим дыханием и слабостью в ногах. Этого странного старика я видел в твоей, Альса, башне в тот вечер когда колдун чуть не свел меня с ума своими ритуалами.

Маленький Человек, нечленораздельно шипя, пытался затолкнуть меня обратно на лестницу. Снизу уже доносились шаркающие шаги и кряхтенье. В поле зрения всплыла бликующая лысинка в венчике легких, как пух, волос.

Маленький Человек оставил попытки своротить меня с места и кинулся навстречу старику, что-то поспешно чирикая на лиранате. Старик выбрался на площадку, хватаясь за грудь.

— Рейгред…

Я видел, как он обнял мальчишку, обхватил костлявыми своими руками. Сложная, многослойная гамма чувств. Я не понимал, что там на первом месте — облегчение и радость встречи (словно они десять лет не виделись), или привычно-острая тоска утраты (словно поверх старых, уже подживших ран только что нанесли новую, особо болезненную).

Над плечом мальчишки старик поднял глаза и посмотрел прямо на меня. Он глядел прямо на меня, но во взгляде его ничего не менялось, будто он рассматривал стену. Потом он сморгнул и отвернулся.

Маленький Человек что-то спросил, старик ответил. Известия оказались оглушающими для Маленького Человека. Он тихонько ахнул, на мгновение превратившись из яркого, как блик на снегу, сгустка энергии в комок мертвой материи. Все это уложилось в кратчайший отрезок времени, ни старик, ни сам мальчик не заметили этого выпадения из жизни. Потом множеством мелких крючьев дернула боль и я невольно попятился.

И старик среагировал на движение и стал присматриваться, подслеповато щурясь. Я шагнул вперед, собираясь с духом. Старик не внушал угрозы, напротив, в нем ощущался некий абсолютный резонанс с внешним миром, нечто настолько истинное и несомненное, что служило как бы фундаментом всем остальным его эмоциональным постройкам. Согласие? Непротивление? Доброта? Помнится, именно это поразило меня тогда, при первой встрече.