Елизавета I - Маргарет Джордж

что я была очень похожа на нее как внешне, так и характером. Я знала, что она, как и я, после смерти своего первого мужа вышла за мужчину намного моложе, и это вызвало скандал – не потому, что он был моложе, а потому, что он был незнатен. Что ж, мне есть чем поделиться: первые два моих супруга были графами, а третий – простым дворянином, которого и в рыцари-то произвел мой второй муж.

А вот ее молодого мужа я помнила хорошо. Его звали Уильям Стаффорд. Он уехал вместе с нами в Женеву, когда мы вынуждены были бежать из Англии во времена царствования Марии Кровавой. Там он и умер – совсем незадолго до того, как стало можно вернуться. До чего же несчастливая жизнь была у всей моей семьи! Над нами словно висело какое-то проклятие. Лишь благодаря сыну нам выпал шанс войти в историю. Всем остальным предстояло кануть в забвение.

Я хранила бабкино ожерелье в крепком ларце с бронзовыми уголками. Его я не открывала уже много лет. Петли заклинило, и на мгновение шкатулка отказалась открываться. Я боялась ее сломать, но настойчиво тянула крышку вверх, пока та наконец не подалась. Внутри лежала подвеска в виде буквы «Б» с тремя свисавшими с нее продолговатыми жемчужинами на золотой цепочке. Я осторожно достала ее и некоторое время держала на ладони. Золото от времени не потемнело, а вот жемчуг слегка помутнел, лишился своего блеска. Прошло много лет с тех пор, как его в последний раз надевали. Кто-то, помню, сказал мне, что жемчуг необходимо носить на коже, чтобы не терял блеска, и что лучший способ сохранить его – велеть кухонной служанке надевать его во время работы. Это казалось верным способом его лишиться, так что я не стала даже пробовать. Но жемчужинам нужна была влага. Я решила натереть их оливковым маслом.

Ожерелье заключало в себе целый мир – рухнувшие надежды рода Болейн. Пусть и потускневшие, жемчужины стоили целое состояние. Я сказала, что не собираюсь дарить королеве жемчуг, но это были не простые жемчужины. Они несли в себе утраченный мир – мир, из которого вышли мы обе.

День шел за днем, а мы все ждали приглашения ко двору. Роберт уверял, что она скоро его пришлет; она планировала свое расписание всего на несколько дней вперед.

– Убийцы, – пояснил он. – Они не должны заранее знать, где она будет находиться.

Я тщательно выбрала наряд для предстоящего мероприятия. Я оденусь просто и скромно, а рыжие волосы, которые до сих пор были моей гордостью, аккуратно спрячу под чепец. Но самым важным вопросом было, какие слова я скажу. И в какой обстановке я их скажу. Она наверняка примет меня во время большой публичной церемонии, как делала со всеми, кого намеревалась официально признать. В присутственном зале, перед всем двором. Но что будет после? Она пригласит меня на ужин? Или усадит рядом с собой на музыкальном представлении, где мы с ней сможем поговорить без посторонних ушей?

Так что я ей скажу? Следует ли мне вернуться назад, в далекие годы нашей юности, когда мы обе были протестантками, которым грозила опасность? Когда-то мы дружили; я во всем брала с нее пример, восхищалась ею, моей старшей кузиной; хотела быть на нее похожей. Она всегда казалась такой уверенной в себе, такой рассудительной, такой сдержанной. Я никогда не видела, чтобы она допустила ошибку, сделала неверный шаг, будь то в игре или в речи. Потом, уже став старше, я возненавидела ее – как недостижимый идеал, дотянуться до которого мне было не дано. Я совершала промах за промахом, говорила, когда следовало промолчать, неверно истолковывала чужие мотивы, желала чего-то слишком страстно себе же во вред. У меня ушла целая жизнь, чтобы постичь то, что Елизавета, казалось, понимала от рождения. Но теперь, когда я, обессилев, пришла более или менее к тому же самому, я готова была заключить с ней мир. Да, даже склонить голову перед ней – как перед более мудрой, как перед победительницей.

Я скажу ей, как признательна снова быть принятой… как печальны были все эти годы в изгнании… как превосходно она выглядит… как сильно мне хотелось обнять мою дорогую кузину и снова войти в ее жизнь.

Прощения просить я у нее не стану, потому что не совершила ничего предосудительного – если не считать удара по ее самолюбию. Но эту тему лучше не затрагивать. А вот что мне очень хотелось бы сказать вслух – но, разумеется, это было совершенно невозможно, – так это то, что Лестер того не стоил. За годы, прошедшие с его смерти, мне стало совершенно очевидно, что он не оставил после себя ни памяти, ни наследия – что был он, что его не было. Даже его, казалось бы, друг Эдмунд Спенсер написал о нем:

Теперь он мертв, и где былая слава?

Величье все развеялось как дым,

Забыто некогда блистательное имя,

Теперь поэты пишут о других.

«Развеялось как дым»… Да, он совершенно изгладился из людской памяти и из истории. Он не представлял собой ровным счетом ничего, иначе не был бы забыт так быстро и так основательно. Даже кличку любимого пса память владельца хранит дольше, чем народная память хранила имя Лестера.

Он не может больше стоять между нами. Пусть покоится с миром.

Январь сменился февралем, а приглашения все не было. Все больше и больше нервничая, я расспрашивала Роберта о ее настроении и здоровье. Хорошо ли она себя чувствует? Выходит ли из своих покоев?

«Чувствует себя прекрасно», – был ответ. Ходит на спектакли и наслаждается ими. Регулярно играет на клавесине и танцует в компании придворных дам.

Может, он напомнит ей об обещании?

– Матушка, вы забыли, какой у нее характер? – рассмеялся Роберт. – Любое напоминание будет воспринято как упрек, а она такого не любит. В последнее время стало хуже, поскольку она на самом деле начала все забывать и очень болезненно к этому относится. В прошлом ее забывчивость была политикой, способом заставить людей плясать под ее дудку. Теперь же это реальность.

А вдруг она и в самом деле про меня забыла? Я на такое не рассчитывала.

– Ты хочешь сказать… У нее начинается старческое слабоумие?

– Очень избирательное, – сказал он. – С ней никогда ничего нельзя знать наверняка.

– А ты не можешь осторожно намекнуть?

– Это может быть опасно. Никому не хочется разгневать тирана.

– Полагаю, ты имеешь в виду