Елизавета I - Маргарет Джордж

Приходили даже вести, что на западе острова к ним присоединилась Грейс О’Мэлли. Я слишком долго не решалась отозвать жестокого Ричарда Бингема и теперь пожинала плоды своей нерешительности. Грейс ничуть не больше моего была склонна терпеть оскорбления или бездействие.

Ирландия. Я помнила, как мой отец впервые провозгласил себя королем Ирландии, официально объявив ее своим ленным владением после четырехсот лет английской оккупации. Мне тогда было восемь лет, и я никак не могла взять в толк, зачем он изменил свое титулование с лорда Ирландии на короля Ирландии. Я даже спросила об этом его самого, и он со смехом ответил: «Так аккуратнее, я теперь король всего – Англии, Франции, Уэльса и Ирландии, а раньше где-то был лордом, а где-то королем». Разумеется, истинная причина заключалась вовсе не в этом, и я была лишь немногим старше, когда узнала, что мой отец попытался укротить ирландцев, сделав их протестантами, однако, для того чтобы иметь право навязать им другую религию, он по закону должен был стать их королем. Его план, разумеется, провалился, и ирландцы так и остались католиками – опасным пятачком Южной Европы прямо на моем заднем дворе.

На протяжении моего царствования я в целях экономии старалась обойтись в Ирландии полумерами. Войско, которое я отправила туда, было минимально возможного размера, к тому же полномочия его были ограничены поддержанием мира в завоеванных с таким трудом английских районах острова и попытками приручить исконных ирландцев – через подкуп английскими титулами, насаждение английского права взамен ирландского и приучение их к нашим обычаям.

Из этого ничего не вышло. Ирландские вожди с готовностью принимали английские титулы, но от своих исконных при этом отказываться отнюдь не спешили. Внедрению английского права они ожесточенно сопротивлялись, а наши обычаи находили отвратительными. Нам удавалось удерживать Ирландию исключительно потому, что они так яростно воевали между собой, что не могли собрать войско, чтобы выступить против нас. По всей видимости, теперь, когда два ольстерских вождя объединились, такому положению вещей наступал конец.

Еще одна причина, по которой нам удавалось сохранять власть, заключалась в том, что наша армия была лучше обучена и снаряжена, а кроме того, в ней присутствовала иерархия командования. Ирландцы воевали с беспримерной отвагой, но логистика и стратегия всегда были их слабым местом. Этому тоже наступал конец. О’Нил постигал тонкости воинского дела на континенте, там же, где и молодые англичане.

Ну и что мне теперь делать? Продолжать ту же политику или увеличить наше присутствие на острове? Если бы не испанцы, «ирландская проблема» не стояла бы так остро.

– Пуритане снова мутят воду. Не могут они жить спокойно, вечно им нужно смущать честных людей…

Что он сказал? Я ни слова не услышала.

– Джон, простите, я отвлеклась.

– Пуритане возобновили свои нападки на меня, – пробурчал тот. – Позавчера, когда я шел в капеллу, шайка этих мерзавцев – я всегда с легкостью отличаю их по унылой одежде – набросилась на меня с криками: «Снимай это бабье тряпье!» Представьте себе только, оскорблять священническое одеяние! Дай им волю, они упразднили бы все церемонии, а духовенство заставили бы носить крестьянские штаны и молиться на вонючем скотном дворе!

– Некоторые из них и духовенство упразднили бы, – заметила я. – В обществе бродят опасные идеи. Сегодня они упразднят духовенство, а завтра королевскую власть. На скотном дворе все равны.

«Чудовищная мысль», – ужаснулась я.

– Но вы, мой черный супруг, – (так я в шутку прозвала его за старомодные одеяния и безбрачие), – верно служите церкви, блюдя ее дух и традиции.

Это лишало его непопулярности, но его высоколобая теология мне подходила. По правде говоря, люди не любили его не только за убеждения, но и за высокомерную манеру держаться. Возможно, высокородные прелаты прошлого переполнили таким поведением чашу народного терпения.

– У вас прекрасный банкетный павильон, – заметила я, останавливаясь, чтобы полюбоваться зданием.

Расположенное в дальнем конце фруктового сада, оно казалось баркой, плывущей по морю белых лепестков. Само словосочетание «банкетный павильон» вызывало у меня мысли о лете, поскольку они представляли собой хрупкие сооружения, где подавались только сладости, напитки и фрукты, в то время как музыканты играли нежную музыку.

– Его построил Кранмер, – отвечал Уитгифт, – вместе с остальными своими усовершенствованиями.

Кранмер. Человек, который был духовником моей матери и возвысился вместе с ней, заняв наивысшую религиозную должность в королевстве. Он был рядом в ее последний час, исповедовал и причащал ее. После смерти моего отца он дал обет в знак скорби не брить бороду. Когда во время царствования моей сестры Марии он взошел на костер, борода у него и впрямь была очень длинной. Теперь он жил не только в моей памяти, но и в словах «Книги общей молитвы».

– Он был тонким ценителем прекрасного, – сказала я, не углубляясь в подробности его биографии.

Однако, будучи жертвой оголтелого католицизма, Кранмер служил напоминанием о том, что пуритане были не единственной внутренней угрозой в стране.

– Как в слове, так и в служении, – добавил Уитгифт.

– Он принял мученическую смерть сорок с лишним лет назад, однако до сих пор находятся те, кто желает мне такой же судьбы, – сказала я. – Католики здесь, в Англии, возможно, и молчат, не имея более никакого политического веса, но их религиозные убеждения по-прежнему сильны, а испанцы делают все от них зависящее, чтобы вернуть им политическое влияние. Эти их миссионеры – скольких мы поймали? Сотни, а они все прибывают и прибывают.

Отец Джерард, бежавший из Тауэра, до сих пор оставался на свободе.

– Думаю, мы ловим примерно половину иезуитов, – произнес Уитгифт.

– Я оказалась между молотом и наковальней. Англиканская церковь слишком церемониальная для пуритан и слишком еретическая для католиков.

– У истины всегда будут враги, такова уж ее природа, – произнес он чопорно.

– Будьте тверды, будьте тверды. – Я похлопала его по щеке. – Я знаю, что могу положиться на вас, мой черный супруг.

Мы спустились с террасы и пошли по саду, стараясь не сходить с дорожки. Каждую клумбу опоясывал двойной ряд фиалок, окруженный кольцом турецкой гвоздики и примулы. В середине были посажены растения повыше – нарциссы, львиный зев, маки, наперстянки и мальвы.

– Как здоровье милорда Бёрли? – спросил Уитгифт, меняя тему.

– Неважно, – сказала я. – Это крайне меня печалит. Но он по-прежнему приходит на заседания совета – исключительно силою воли. И по-прежнему противостоит графу Эссексу и его партии войны. Несколько дней назад, когда Эссекс отстаивал необходимость снова напасть на Испанию, Бёрли отчитал его и процитировал пятьдесят пятый псалом: «Кровожадные и коварные не доживут и до половины дней своих».

– Какая сила