Елизавета I - Маргарет Джордж

роль его личной армии. Они отрезают его от возможности посоветоваться с другими людьми. Единственный разумный человек в доме – это его мать Летиция. Но он чем дальше, тем меньше ее слушает. То же самое относится и к Фрэнсису Бэкону. Остальные поют ему в уши песню, которую он хочет слышать, а он под нее пляшет.

Песня, которую поют другие… Это поистине песня сирены, что заманивает нас на скалы.

– Мне огорчительно это слышать, – произнесла я.

В описании Рэли Эссекс представал неуравновешенным человеком, которому совершенно задурили голову.

– А мне огорчительно это вам рассказывать. Но вы должны знать. Он, разумеется, изобразит все совершенно в ином свете.

– Всегда говорите мне правду без колебаний. Этот уговор был у нас с Бёрли с самого начала.

– «Гнев правителя погибелен», – процитировал Рэли предостережение, которое когда-то давно получил Томас Мор. – Опасно злить своего государя.

– Ко мне эта максима неприменима, – возразила я. – На тех двоих, герцога Норфолка и Марию Шотландскую, которых я вынуждена была приговорить к смертной казни, я никогда не гневалась, но была исполнена жалости. А те, на кого я сильнее всего гневалась, – из числа присутствующих – до сих пор живы и здоровы. Если бы разгневать меня означало навлечь на себя погибель, тогда вы, Лестер и польский посланник были бы мертвы. Даже Летиция Ноллис до сих пор преспокойно топчет землю – это она-то, эта волчица!

– Я все понял, моя Цинтия. В таком случае я всегда буду без колебаний говорить вам правду.

На следующее утро я обнаружила, что черепаха погубила половину растений в моем садике, вытоптав бобы, объев картофельные кусты и ободрав с тыквенных лоз листья. Констанция прошлась по саду, точно слон, и теперь спала сном младенца в уголке на солнышке.

Зловредное создание. Я подумывала даже приказать Рэли забрать ее себе в Шерборн, и пусть Бесс с ней возится. Но она была забавная, хотя и сеяла вокруг себя хаос, прямо как Эссекс и Рэли.

Парламент 1597 года был унылым мероприятием, призванным дать долгожданный ответ на нужду и волнения, преследовавшие страну. Лучшие умы нации собрались вместе, чтобы справиться с кризисом; как это обычно и случается, лучшие умы немедленно перессорились. Всеми владело чувство беспомощности и растерянности, поскольку проблемы были вызваны двумя вещами, власти над которыми у нас не было, – погодой и нашим прошлым, – и тем не менее мы не могли сидеть сложа руки и ждать, пока не поумнеем.

В итоге мы приняли серию законов о бедных – систему законодательных актов, призванных помочь беднякам и в то же самое время держать в узде их популяцию. Некоторые – как Фрэнсис Бэкон – заявляли, что землевладельцы, огораживавшие свои владения для выпаса овец и изгонявшие фермеров, вызывали нехватку пахотных земель, в которой и крылся корень проблемы, а его сторонники пытались обосновать необходимость ограничения или даже полного запрета огораживаний. Однако успеха они имели не больше, чем король Кнуд, повелевший приливу отступить. Процесс зашел уже слишком далеко, чтобы его можно было повернуть вспять. Тем не менее Бэкон пустил в ход все свое красноречие, живописуя мрачное будущее сельской местности, каковая, лишившись всех своих фермеров и крестьян, по его словам, обречена была повторить судьбу покинутой Трои, от которой не осталось ничего, кроме заросших бурьяном пустошей.

Разобравшись с пахотными землями – Бэкону удалось-таки протащить два билля, – парламент перешел к вопросам о попрошайках и честных бедняках, к каждому из которых требовался свой подход. К разряду попрошаек были отнесены побирающиеся ученые, псевдопотерпевшие кораблекрушение моряки, гадалки и предсказатели будущего, вожаки медведей, мнимые сборщики недоимок, незаконные работники, фальшивые нищие, а также актеры – за исключением тех, кто находился под покровительством знатных лиц. Всех их надлежало, предварительно выпоров, отправлять обратно в домашние приходы, где им и следовало оставаться впредь.

Если же кто-то из вышеуказанных лиц был к тому же агитатором или вожаком в среде низших классов, таких надлежало пожизненно высылать за пределы Англии, под страхом смертной казни запретив возвращаться. Таких же, кого выслать было некуда, можно было отправить на галеры, где им предстояло до скончания дней служить гребцами.

Что же до честных бедных, попрошайничество предполагалось заменить приходским пособием. Таковыми считались люди, неспособные работать по не зависящим от них причинам: слепые, хромые, старые, больные. Вдобавок приходам вменили в обязанность собирать деньги на строительные материалы для домов для неимущих. Их строительство должно было обеспечить рабочими местами тех бедных, кто был физически пригоден для этого труда, в то же самое время давая возможность детям освоить ремесло.

Новые законы были призваны положить конец попрошайничеству и бродяжничеству. Работали они или нет, попытка была благородная. Я не знала ни одной другой страны, где попытались бы сделать нечто похожее, и гордилась нашими усилиями.

Иисус сказал, что бедные всегда будут с нами, но Он не имел в виду, что не нужно им помогать. До сих пор помощь бедным означала, что один человек подает милостыню другому. Теперь в Англии мы заявили, что само правительство обязано оказывать вспомоществование бедным. Теперь недостаточно было просто бросить монетку в протянутую сиротой кружку. Каждая деревушка и каждое село должно было нести ответственность за проживавших на их территории бедняков.

Что же до негодяев, которые насмехались над бедностью, притворяясь нищими, чтобы получать подаяние, – таких следовало изобличать и искоренять.

Этими законами парламент мог гордиться.

Все это время Эссекс дулся у себя дома, отказываясь появляться как в палате лордов, так и на собраниях Тайного совета. В парламенте у него было человек тридцать приверженцев, которые выполняли его поручения, однако личным присутствием заседания он не удостаивал. Он был оскорблен тем, что я пожаловала лорд-адмиралу Чарльзу Говарду титул графа Ноттингема, и тем, что тот, будучи лорд-сенешалем, председательствовал в парламенте. Кроме того, Эссекса привела в ярость формулировка патента, которая превозносила Чарльза, воздавая ему должное за заслуги в сражении против армады в 1588 году, а также за участие в Кадисской миссии. Эссекс хоть сколько-нибудь значительную роль Говарда в Кадисском походе отрицал, считая единственным ее героем себя самого.

Он требовал от меня переформулировать патент таким образом, чтобы в нем не упоминалось о Кадисской миссии. Он намекал, что, если они с Говардом вынужденно окажутся рядом на публике, может случиться какая-нибудь «неприятность». Он призывал к поединку между ним и Говардом, ну или, в крайнем случае, между ним и одним из родственников Говарда, поскольку сам Говард, очевидно, был слишком стар, чтобы сражаться на равных.

Все эти его выходки были сейчас крайне