Реквием по Марии - Вера Львовна Малева

— Значит, сама признаешь мою правоту? Великие люди, если в самом деле великие, не озабочены такими пустяками.

— Я никогда на это не претендовала. И вышла замуж не за министра — за актера. Богатств мы не накопили. Но все необходимое у меня есть. Живу в красивом доме, окружена вещами, которые в сравнении с…

— Не хочешь ли сравнить с рухлядью, которая стоит здесь? Но разве мою жизнь можно считать жизнью?

— Не в этом настоящее счастье, Ляля, особенно в нынешние времена.

— Кто живет хорошо, живет хорошо всегда. В любые времена.

— Значит, ты, Ляля, ничего еще не видела в жизни. И дай бог, чтоб не увидела.

— Будем надеяться. И все же своего мнения не изменю. Никогда.

— Да. Похоже, мы с тобой не можем найти общий язык, — огорченно заметила Мария. — Жаль. Мы ведь сестры, самые близкие на земле люди.

— И еще твоя подруга Тали.

— Да. И моя подруга Тали. Дай-ка телефон.

— Пожалуйста. Представляю трогательную сцену двух бедных сироток.

К счастью, Тали еще не уехала, поэтому Марии хоть в этом повезло. Небольшая, и все же так необходимая душе радость.

Увидев ее, Тали разразилась слезами. И в это трудно было поверить. Веселая, вечно улыбающаяся Тали плакала, уткнувшись ей в плечо, и слезы эти ничем не напоминали слезы капризного, избалованного ребенка, какими были, когда Мария уезжала с Вырубовым. Нет. Сейчас они были горькие, безнадежные. Тали, жизнь которой, как следовало ожидать, должна была бы сложиться счастливо, встретила ее измученная, душевно истерзанная. Изменилась она и внешне. «Но кто из нас не изменился, — прогнала эту мысль Мария. — Как будто и я не изменилась! А если подумать, то мы еще совсем, по существу, молодые женщины».

— Прости меня, Муха, прости. Поверь, я искренне обрадована встрече с тобой. Как будто вернулись годы нашего детства и юности! Господи, какие ж это были счастливые времена!

— Да, Тали, — согласилась Мария. Сколько бы раз она ни возвращалась мыслями в свое обездоленное детство, оно неизменно казалось ей счастливым. В воспоминаниях остались только светлые минуты. Холод, невзгоды, боли — все это давным-давно предано забвенью.

— Но как получилось, что соизволила оставить свой полный блеска и роскоши мир и очутилась вдруг здесь, средь нашего убожества?

— Хм, блеска! Но ладно, поговорим об этом потом. Приехала повидаться с мамой. Но и тут не повезло.

— А я, Муха, свою маму не увижу уже никогда.

— Что ты говоришь, Тали? Доамна Нина…

— Да, Муха. За два месяца до того, как началась эта бойня. Словно бы предчувствовала, не захотела всего этого видеть…

Ляля в самом деле невыносимое существо. Или ограниченное, озабоченное только собственной жизнью. Не сказать такого, даже не упомянуть, когда она уже собралась идти к Тали! Чего доброго, окажется, это она имела в виду, когда говорила о «двух бедных сиротках»! Ей же, Марии, показалось, что она намекает на название фильма, который только что вышел на экраны.

— Я была так привязана к доамне Нине…

— Знаю. Она тоже любила тебя. А потом и гордилась.

— Как там говорится в библии? «Время принимать и время отдавать». У меня тоже умер отец.

— Да, знаю. Ты права, Муха. Все вокруг нас рушится. Ты, по крайней мере, ты-то хоть счастлива? Говорю не о сцене. В жизни?

— Не будем говорить обо мне, Тали. И вообще о счастье. Кто может найти его сейчас? Где может найти? Скажи лучше, что с девочкой? Кока тоже с вами приехал?

— Кока? Уже два месяца ничего о нем не знаю.

— Как?.. Хочешь сказать: тоже там?

— Если еще в живых. Последнее письмо было откуда-то с Дона. А там, как тебе известно…

Тали поднесла к глазам скомканный платок. Когда ж успокоилась, пробормотала:

— Излучина Дона, Кривой Рог, Калач. Какие экзотические названия, как красиво звучат! И сколько крови, сколько смертей! Проклятие божье… Но в чем мы перед ним провинились?

— Наверное, они — имею в виду советских людей — имеют намного больше оснований задавать такой вопрос, — смущенно заметила Мария.

— Да, конечно. Гитлер знал, чем нас заманить. Пообещал Бессарабию, и мы обрадовались, поддержали его. Говорю не о себе. Мне в то время все это было полностью безразлично. Только-только похоронила маму. Зато Кока, мой свекор, домнул Предеску были на седьмом небе. И только сейчас, кажется, опомнились. Но слишком поздно. Мама погибла потому, что тосковала по родному дому. Хотя с ней ничего бы… Если б не я со своим Кокой, если б не Предеску, могла бы остаться. Аристократкой не была, богачкой тем более. Обыкновенная интеллигентная семья. Разве что была женой офицера царской армии. Но что за офицер был из отца? Такой же интеллигент с романтическими устремлениями, если судить по письмам, которые присылал с фронта, по книгам, которые любил. Уверена: он сам не знал, во имя чего погиб. Как не знает сейчас и несчастный Кока. Если б не был…

— Да. Но ведь был. И ты была со своим, как говоришь, Томша, и адвокат Предеску тоже был. Судьба человека, Тали.

— Да, судьба. На Коку я не жалуюсь. Оказался терпимым, надежным спутником жизни. Может, слегка вялый, слегка самоуверенный, но в основном добрый, великодушный человек.

Несмотря на гнетущую атмосферу встречи, Мария едва удержалась, чтоб не рассмеяться. Пришло в голову, что Ляля со всем ее ехидством, возможно, заметила бы, — там, где находится сейчас Кока, если, конечно, еще находится, у него есть полная возможность проявить свое великодушие.

— Да, Муха. Боюсь, история повторяется, — продолжала Тали. — Имею в виду свою и мамину судьбу. И не случится ли так, что когда-нибудь и мне придется искать опоры в Предеску, несмотря на то что всю жизнь не могла простить маме, зачем совершила этот шаг, в общем-то такой естественный. Ведь чтоб вести жизнь вроде твоих учительниц… Кстати, должна сказать: они прекрасно остались