Воспоминания петербургского старожила. Том 1 - Владимир Петрович Бурнашев

– Ah! voyez donc le débaucheur![1129] – захохотал Дмитрий Гаврилович и щипнул меня за левое плечо, а потом быстро швырнул всю кипочку записок наших в топившийся в это время камин и сказал: – Вперед таких ребячеств чур, Б[урнашев], не делать: это пóшло и худого тона!.. А теперь пойдем со мною: ты вступаешь в свое дежурство.

Он положил мне руку свою на плечо и пошел со мною в длинный, светлый и широкий коридор, где было несколько дверей; одна только была настежь отворена и на пороге стоял молодой франтоватый и круто завитый камердинер, с узенькими, как ленточка, золотистыми бакенбардами, при цепочке от часов и в белом галстухе. Он держал в руке длинный маз, который подал Дмитрию Гавриловичу. Мы вошли в огромную биллиардную залу, по стенам которой расположены были диваны, довольно высокие, на которые надо было всходить посредством особой приступки.

– Выбери-тка, Татаринов, хороший кий моему гостю, – сказал Бибиков, обращаясь к камердинеру, который тотчас подал мне кий, претяжелый и превосходно намеленный.

– Мы будем играть, – сказал Бибиков, – в обыкновенную тамбовскую, с желтым в среднюю лузу и до 48 без карамболей[1130]. Однако я тебя не спрашиваю: умеешь ли ты играть? Взять храбро кий можно, а играть иное дело.

– Я играю на бильярде во все игры, но не отлично: я очень близорук от рождения, – ответил я.

– Ах ты, мальчик этакой, хочется иметь право носить лорнет. Э, да он, кажется, уже у тебя есть, ежели судить по этому шнурку.

– Это, ваше превосходительство, шнурок для часов, а для лорнета я ни шнурка, ни ленты не ношу, держа его просто в жилетном кармане. Михаил Сергеевич (т. е. Щулепников, мой ханжа, начальник отделения) объявил, что он признает глупыми тех молодых людей, которые употребляют лорнет.

– Так ты хочешь быть глупцом по секрету, пряча свой лорнет от дядюшки Фотия Сергеевича, не благословляющего лорнетоношение[1131].

Последние слова Дмитрий Гаврилович произнес совершенно картавым голосом беззубого Щулепникова, сведя и нахмурив брови, как он, и страшно сутуловясь.

Это школьничество моего страшного начальника рассмешило меня до того, что я захохотал моим звонким, полудетским голосом, так что Бибиков удивленно взглянул на меня, и я, сконфузясь, как мальчик, какой и был тогда, принялся извиняться.

– Ну, сколько же тебе давать авансу? Двадцать пять, тридцать, что ли, или и все сорок даже? – спросил Дмитрий Гаврилович.

– Не имев случая видеть, как вы играете, не могу определить цифру аванса; но, полагая, что, конечно, играете лучше меня, и имея еще шанс тот, что играете на знакомом бильярде, я же играю на нем в первый раз, попросил бы десять вперед.

– Ого! какой гусь, – смеясь и выставляя, сказал Бибиков. – Но ты очень скоро познакомишься с этим бильярдом, потому что будем играть на нем с тобою каждое воскресенье, так как ты постоянный отныне мой воскресный дежурный. Ну, играй!

Я прицелился и посадил красного в крайнюю лузу. Бибиков зааплодировал, стуча по борту бильярда и восклицая: «Браво! браво!..»

Имея право играть снова, я снова сыграл, и так удачно, что посадил желтого в крайнюю лузу так, что с авансом имел 19 билий[1132]. Бибиков, обратясь к камердинеру Татаринову, заметил, что новый гость, чего доброго, будет ему давать сорок авансу.

– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, – объяснил камердинер, – это они так только сгоряча, а вот сейчас скиксуют[1133].

И я в самом деле дал промах, почему Бибиков расхохотался, говоря: «Не все же коту масленица», и, ловко прицелясь, посадил желтого в среднюю лузу.

– Двенадцать и девятнадцать, – проговорил Татаринов, и его барин сыграл еще и еще все счастливо, так что имел 17 новых билий. Тогда я сказал вполголоса: «Не все коту масленица», сыграл успешно раз и не сделал ничего во второй раз.

– Двадцать два и семнадцать, – произнес Татаринов; но со всем тем к концу Бибиков сделал три билии сряду и, выиграв партию, предложил мне 15 авансу. Игра шла своим чередом. Из десяти сыгранных партий я выиграл три, и раз даже так, что оставил Дмитрия Гавриловича на шести билиях. Он был очень доволен новым партнером и рекомендовал меня разным новым лицам, наполнявшим бильярдную. Все они большею частью были в форменных фраках и подчиненные хозяина дома, как управляющий таможнею Ильин, пакгаузный надзиратель коротенький и толстый Мосолов, остриженный под гребенку черномазый с желтою физиономиею и большущими черными глазами доктор Браилов и наконец переводчик департамента Николай Модестович Бакунин, с выпятившеюся сильно вперед нижнею губою и даже всею нижнею челюстью, хромой, волочивший левую ногу и подпрыгивавший, при помощи костылька в виде трости. Он недавно еще был гвардейским офицером Генерального штаба и сломил себе ногу, скакав на красносельских маневрах[1134], где случилось ему упасть вместе с лошадью в ров. Бакунин знал меня по департаменту и, вертясь угодчиво около Бибикова, сказал его превосходительству по-французски, что я l’enfant terrible du département[1135]; но что мне последняя моя фарса с бюджетом помощника бухгалтера не пройдет даром от Михаила Сергеевича.

– А что, – спросил Дмитрий Гаврилович, – Фотий Сергеевич, чего доброго, на епитимию пошлет его пешком в Новгород покланяться его святителю и святителю-покровителю графини Чесменской, к Фотию tout de bon[1136]? Боже упаси! Надо будет защитить юношу от такой напасти!

– Нечто в этом роде, – трещал Бакунин, – нечто в этом роде довольно характерное. Сегодня после обедни в больничной церкви на Литейной я вошел в алтарь, где застал Михаила Сергеевича, объяснявшего нашему дорогому Петру Ивановичу Турчанинову…

– Le prêtre musicien?..[1137] – спросил Бибиков.

– C’est ça, mon général, un charmant homme, qui n’a rien de la prétraille[1138].

– Немудрено, – заметил Бибиков, – он, говорят, из курских дворян неширокого полета. Ну что же там Михаил Сергеевич кознедействовал? – спросил, пощипывая свои окладистые бакенбарды, Дмитрий Гаврилович.

– История с бюджетной запиской заставила Петра Ивановича радушно улыбнуться, а потом он нахмурился, когда Михаил Сергеевич стал просить его сделать Б[урнаше]ву пастырское внушение и вменить ему в обязанность быть десять воскресеньев сряду у обедни и десять суббот у вечерни в церкви, в виде наказания. Петр Иванович на это отозвался, что, во-первых, хотя он и очень был дружен, как с хорошим музыкантом, с отцом юноши, признаваемого Михаилом Сергеевичем столь виновным, однако он не считает себя вправе вне исповеди делать ему внушения о чем бы то ни было; а церковь не исправительное заведение, и он никогда не дозволит себе назначать епитимию вроде предлагаемой.

– Умница священник! – заметил Бибиков. –