«Жигули» с привидением - Александр Николаевич Петрин

Копировщица Томочка, поставив на электроплитку собственный чайник, шуршала бумагой, разворачивая бутерброды.

В этот момент с паническим шепотом «Олимпиада» ворвался в методкабинет сам начальник Карташов, плюхнулся на свое рабочее место и углубился в изучение первой попавшейся бумажки.

Коля сунул мелочь мимо кармана, и она со звоном раскатилась по всему полу.

Томочка запихала бутерброды обратно в сумочку, выключила плитку, а горячий чайник — в сейф.

Еремеев ничего предпринять не успел, поперхнулся дымом и закашлялся.

Вошла пожилая женщина, тонкогубая и востроглазая, с вороньим носом и в манто из сусликовых шкурок.

Не здороваясь, она окинула всех подозрительным взглядом, отворила платяной шкаф и с усмешкой, которую старинные писатели называли «сардонической», перевесила Колино пальто поверх Томочкиного, а на освободившиеся плечики водрузила свое манто.

Потом, усевшись в кресло, предназначенное для посетителей, принялась наблюдать за действиями Коли, ползавшего по полу в поисках закатившихся монет.

— Что, родненький? — наконец проговорила она. — Или уже бросил пивом-то надуваться?

— Почему вы так говорите, Олимпиада Петровна? — высунул Коля из-под стола свою смущенную румяную физиономию.

— Да вот, гляжу, деньжищ-то накопил — весь пол засыпал… Богатый стал!

— Я давно уже не надуваюсь… — сказал Коля. — После того нашего с вами разговора…

— Оно и видно! — усмехнулась Олимпиада Петровна. — Ты б здоровье хоть пожалел, если денег не жалко.

И повернула свой нос в сторону Еремеева, который все никак не мог откашляться:

— Вот еще один старатель: задыхается, а все курит, все цигарку свою сосет, расстаться не может! Добро бы уже здоровый какой курил, а то ведь — ходячая чахотка, а не человек!.. Вон какую гору окурков навалил, пеплу везде, как в свинарнике!

Олимпиада Петровна привстала с кресла и закричала, размахивая руками:

— Все помещение загадили, бездельники! Я кому говорила: чтоб у меня тут не мусорить! Чтоб у меня порядок был!

Томочка съежилась, стараясь не дышать, но Олимпиада Петровна подошла к ней и устремила палец на сухую колбасную кожуру, валявшуюся на полу:

— Сколько раз я предупреждала: у меня стряпню не разводить! Угощений не устраивать! Хочешь есть — дождись перерыва, иди в буфет! А тут — рабочее место!

Она притащила щетку и два ведра, расплескала и растерла щеткой воду, вытряхнула в ведро бумагу из корзин, с презреньем обходя еремеевскую пепельницу и Томочкину кожурку и приговаривая по весь голос:

— Тунеядцы! Баклуши бьют! Все захламили! Тут трудишься не покладая рук, а они только и знают — мусорят! Нет! Нет моих сил больше! Сейчас пойду к директору, подам заявление: или я, или они! Нет больше моих сил!

Хлопнув дверью и грохоча ведрами, Олимпиада Петровна удалилась на уборку других кабинетов.

Карташов поднял голову от бумаг и завистливо вздохнул:

— Что значит дефицитная профессия!

МОРАЛЬНЫЙ СТИМУЛ

Начинающий актер маленького провинциального театра Боря Бабешко и не подозревал, что о нем персонально главреж имел конфиденциальную беседу с высоким гостем из областной газеты — театральным критиком Пугачевским, приехавшим на премьеру спектакля «Анна Каренина», где Боря играл роль лакея без слов.

Критик — совсем еще молодой человек в телескопических очках — сидел в главрежском кресле, а сам главреж, умудренный жизнью седовласый старец, расхаживал по кабинету и вкрадчиво говорил, наклоняясь к критику то с одной, то с другой стороны.

— Войдите в его положение, Владимир Михайлович… Все мы знаем: у вас светлый взгляд… Бабешко — актер молодой, все у него еще впереди! Главное, надеюсь вы не будете отрицать, он — думающий актер, не манекен какой, не робот, ведь у него, если так можно сказать, — озарения…

— Какие еще озарения? — вяло спросил Пугачевский. — Вышел с каким-то отчаянным видом, уставился на господ, будто вот-вот топор достанет, а уходя поглядел на них с ненавистью… Да его тотчас бы выгнали за такое поведение, он лакей или кто?

— Вот-вот! — торжествующе поднял руку главреж. — Именно — не лакей. Он — человек! В глубине души он должен ненавидеть и презирать своих эксплуататоров, и Бабешко пытается показать, как в порабощенном человеке зреет чувство протеста, собственного достоинства… Это, если хотите, — авторство актера! Он утверждает протестующее начало в этой, на первый взгляд, бесперспективной роли.

Пугачевский пожевал губами, как бы пробуя мысль на вкус:

— Может, вы и правы…

— Вот это и попросил бы вас отметить в своей статье, — подкатился к нему главреж. — Вообразите: ищущий актер, он — в поиске, он — на распутье… Ваше доброе слово метра послужило бы для него большим стимулом, путеводной звездой! Так сказать, старик Державин нас заметил и… та-та-та… благословил!

Несмотря на молодость, Пугачевский был падок на подобные сравнения, и через несколько дней в областной газете появился подвал «Авторство актера — что это такое?»

О Боре Бабешко там было сказано:

«Стихийная эмоциональность, оригинальная трактовка молодым актером Бабешко образа лакея убеждают. Сочетание достоверности и обобщения позволяют артисту раскрыть в скупой роли твердую и ясную гражданскую позицию, которая определяется не столько авторским материалом, сколько предельной самоотдачей актера».

Прочитав эти слова, Боря — длиннолицый юноша с кривыми ковбойскими ногами, тореодоровскими баками, арестантской стрижкой и в роскошном свитере-балахоне — подчеркнул их красными чернилами, подсчитал количество строк, посвященных другим актерам, сравнил цифры и пошел с газетой в кабинет главрежа. Его длинное лицо изображало отрешенность мыслителя.

— Читали, Сергей Павлович? Заметили-таки нас, — небрежно сказал он.

Главреж поощрительно похлопал Борю по плечу:

— Ну как? Рад небось? После этого можно тебе и покрупнее роль дать. Как ты думаешь, а?

Боря пожал плечами:

— Я, собственно, за этим к вам и пришел… Григорьев опять собирает чемоданы, говорит, где-то на Кавказе ему народного обещают. Вот его роль мне, пожалуй, бы подошла…

— Каренина?.. — улыбнулся режиссер. — Но это, брат, жирно будет, молод еще… Подрасти сперва.

— Почему — молод? — обиделся Боря. — Я работал над ней. Я ее трактую совсем по-другому.

— Как же ты ее трактуешь?

— А так! — воодушевился Боря. — Здесь эмоциональная трактовка нужна. Григорьев ничего не понимает! Он, как попугай, плетется за автором. А у автора там в тексте что? «Я вот что намерен сказать, я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным… Нынче я не заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты вела и держала себя не совсем так, как могла бы держать…» Разве так можно: нудно, сухо, как протокол какой. Зритель заснет. Поэтому зритель наши спектакли и не…

— Но-но-но…

— Да нет, я не об этом! Я к тому, что реплики Каренина надо сократить, оживить, может добавить кое-что… Я бы сам и добавил!

— Да это же Льва Николаевича Толстого текст, ты соображаешь?