Сгинь! - Реньжина Настасья

Но этой елке суждено быть обломанной, ободранной, стать лысой, принести себя в жертву ради безымянного трупа, возвести алтарь тому. Все равно бы ее никто тут не нашел, ни к какому Новому году – ни к нынешнему, ни ко всем тысячам последующих не принес, не украсил.

Так пусть же хоть Ольге полезной будет.

Елка сопротивлялась, била Ольгу по лицу ветками, колола ей руки, гнулась, но не ломалась. Ольга злилась, ругалась, пиналась и никак не хотела от строптивого дерева отстать.

Не на ту напала!

Наломав побольше еловых лап, женщина вновь поплыла по сугробам. С не очень тяжелым, но весьма неудобным грузом ползти обратно оказалось в разы труднее. Вроде и дорожка проторена, да вот все равно нелегко. Сугробы осыпались, ноги в них вязли. Ольга то и дело заваливалась на бок, окуналась в холод. Нахватала вновь снега за шиворот. Уже не так обжигало. Уже терпимо.

Мужчина стоял у избы, наблюдая за тем, как продирается Ольга по великим снегам, как падает лицом в сугробы, воет от беспомощности. И лишь когда она добралась-таки до дома, перекинула еловые ветки по одной через забор, потом уже перелезла сама, он сказал:

– Надо было лыжи взять. С ними бы не увязла.

Вот издевательство! Не мог крикнуть про лыжи сразу? Или сам вышел бы на них, чтобы помочь хотя бы ветки дотащить. Все он мог. Но предпочел остаться у двери, наблюдать за мучениями соседки, возможно, тихонько посмеиваться над ней.

Злясь на мужчину, Ольга принялась укладывать растерзанную елку на труп. Старательно пристраивала ветви, нежно похлопывала их, укрывала каждый промерзший кончик мертвого тела. Сначала ступни, дальше – колени, ляжки. Чуть отворачивалась, будто стыдясь, и с особой осторожностью клала ветки на гениталии. Чтоб не уколоть. Живот, руки. На правой отломан палец – безымянный, как и сам мертвец. Сразу ли труп без пальца был? Сейчас и не вспомнишь. Может, Ольга отломала, пока тащила до избы. Может, убийца лишил. Или мертвяк сам вчера до чего добродил, до чего достучал, палец потерял.

Искать безымянный по двору бесполезно. Если и был, то снег давно его упрятал. Такова уж его природа, все скрывать: грязь, мусор, оторванные пальцы, мертвые тела.

Такова уж природа трупа – не рассказывать, как там было на самом деле.

Вырос над трупом колючий гроб. На голову веток не хватило – торчали нос, мочки ушей и лоб. Но это ничего. Это можно будет позже чем-нибудь прикрыть. Не ползти же второй раз по сугробам в лес, не хватать же вновь за ворот снега, не искать же еще одну елку!

Стопку с водкой и сухарь сунула Ольга мертвецу под бок, спрятала тоже еловыми лапами, чтоб не нашел сосед, не отобрал.

Это не ему подношение.

Ольга позабросила домашнюю работу. В один день перестала готовить, мести и мыть полы, стирать. Воду тоже больше не таскала.

Не захотела и дальше за мужчиной ухаживать. Хватит! Не служанка она ему! Пусть сам теперь управляется. И плевала она на изначальные уговоры! Довольно.

В своем маленьком бунте не заметила Ольга одного – она все равно прислуживала, правда, теперь уже мертвецу. Видимо, таков ее крест.

Или привычка.

Затащил мужчина Ольгу в эту глухомань. Провел потайными тропами – никак ей теперь отсюда не выбраться.

«Неужели здесь можно жить?» – думала Ольга, оказавшись в этих краях впервые, совсем-совсем глубокой осенью с ее пожухлыми листьями и затяжными дождями. Местность была настолько мрачная и дикая, что казалось, именно тут обитает вся русская нечисть.

Она шагала за мужчиной несколько дней, десятки километров от прогнившей остановки, на которой их выкинул старый автобус с мрачным водителем. Черные палки борщевика, глубокие канавы, наполненные мутной водой, –  тут нечем было любоваться.

Ольга вспоминала, что едва показался лес, едва он сменил бесконечные болота с кривыми березками, ломаные кривые ельники, заброшенные поля, захваченные кустами, ей отчего-то стало легче. Дышать легче. Идти легче. Все легче.

Едва она ступила в бор, как почувствовала себя… дома, что ли.

Осенний лес прекрасен. Осенний лес чарует. Влажная земля источает теплый, чуточку сладкий запах. К нему примешивается разнотравье, запах смолы, текущей по стволу сосны, пожухлых листьев, хвои, чуть пыльный аромат мхов, едва различимый ягодный дух. И вершина осенних лесных ароматов – грибной. Манит, дразнится: найдешь или нет тот боровик, что так пахнет? Ольга жадно втягивала в себя этот воздух как можно глубже – аж голова закружилась.

Лесная дорога сузилась до тропинки, тропинка спустя несколько километров поросла травой, а после и вовсе закончилась. Мужчина словно наугад, словно вслепую вел их среди деревьев.

Ольга всматривалась – искала зверей. Да зря: от дороги сопровождали путников две толстые сороки, летели чуть впереди и трещали без умолку, предупреждали лес и всех его обитателей о приходе чужаков:

– Берегись! Берегись! Берегись! Убегай! Убегай! Убегай!

А сами любопытничали, кружили над непрошеными гостями и трещали, трещали, трещали. Аж голова от них разболелась! Но то была приятная боль: не от переживаний, не от стресса, не от удара – от лесной жизни, от природы.

Так разве ж это боль?

И вот лес словно расступился, просветлел. Сороки пошумели на прощание и улетели рассказывать всему лесному зверью о том, что чужаки здесь надолго.

Ольга выглянула из-за широкой спины мужчины и впервые увидела ее – избу. Та ей сразу приглянулась. Какое-то ощущение, что здесь их ждали. Не хватало только уютного дымка из трубы, предвещающего долгожданное тепло и, например, пирожки. Допустим, с грибами. С чем же могут быть лесные пироги? Еще с ягодами, в северных лесах полно брусники, но все же грибной аромат так сводил с ума, что ни о чем другом не думалось.

Забор вокруг избы покосился, сам дом местами подгнил, внутри все было пыльным, грязным, темным, но ощущение бесконечного уюта оттого не улетучилось. Да и беда ли эта пыль?

Ольга обвела взглядом избу, вспомнила, как прогоняла в день прибытия мотыльков, сметала из углов жирные паутины. Она таких отродясь не видела. Пыль была всюду – в белье, одеялах, подушках, на полках, на лавках, под лавками, на окнах, на печи, на потолке, на стенах. Через несколько часов – в ноздрях и волосах самой Ольги. Пыль под стать паутине тоже оказалась тяжелой: утрамбовывала сама себя годами, с песком, приносимым через щели сильными ветрами, смешивалась.

А сколько было выкинуто хлама, переворошено чужих вещей. В шкафу-гробине чего только не нашлось: заржавевшие патроны, полусгнившие коробочки, старые тряпки, перепачканные мазутом, таблетки с истекшим сроком годности, спички с облезшими головками и куча прочего хлама.

Стояла тут и бутылка водки, та самая, про которую вспомнила женщина, задабривая мертвеца.

Ольга в водках не разбиралась, но вроде эта нормальная: на белой этикетке красный курсив «Столичная». Название знакомое. Поверх него неровно наклеен белый кусок пластыря, на нем выведено: «АЙ! УБЬЕТ». Шутка такая? Кто-то пометил свою бутылку? Оставил послание соседям: мое, не трогать без меня?

Ольга отвинтила крышку, приложила горлышко к носу: пахнет спиртом, не выветрился. Женщина пожала плечами и сунула бутылку обратно в шкаф: спирт в хозяйстве может сгодиться. Но припрятала подальше, чтобы сосед не нашел, вдруг он под алкоголем буйствует.

Остатки пыли и грязи смывала речной водой, в которую щедро налила белизны. Пахло словно в больнице, но то был запах чистоты. Тогда же впервые выволокла на улицу подушки, одеяла, покрывала, половики и долго колотила их палкой.

А теперь все! Хватит! Никаких уборок больше.

Мужчина бунт заметил, но унимать не стал. Не знает он, как с женскими бунтами справляться. Поступил как умеет: взял лыжи, рюкзак на пятьдесят литров, оделся потеплее, сообщил:

– Я за продуктами.

И ушел.

Ближайший к ним поселок, оставшийся для Ольги безымянным, находился в трех-четырех часах лыжного ходу от их обители. Тут от скорости лыжника зависит.