Сгинь! - Реньжина Настасья

Ольга не слышит этих слов, ведь на самом деле никто их не произносит, она лишь чувствует это требование в бесконечном стуке.

Заткнуть бы уши! Не слушать. Не слышать.

Большая девочка, а все еще верит в страшилки. Встать бы да посмотреть: наверняка на улице всего лишь поднялся ветер и ветви кустов стучат по стеклу, не давая спать. Конечно, может случиться, как в фильмах ужасов, где глупая героиня идет навстречу звуку, навстречу своему страху, непременно перед этим крикнув в темноту: «Кто здесь?», и ее убивают. Обязательно убивают, потому что нужно было оставаться под одеялом до самого рассвета.

Ольга встает. Ольга идет. Ольга – та самая глупая героиня того самого дешевого фильма ужасов. Разве что «Кто здесь?» она не крикнула. Забыла.

В избе темно.

Сейчас бы повключать свет, но нельзя: мужчина храпит, а лампы его разбудят. Не надо.

Занятно: мужчину Ольга боится больше, чем монстра, что стучит в окно. Ей еще бабушка говорила: «Не бойся мертвых. Бойся живых. Мертвые тебе ничего не сделают, а вот живые что угодно». Ольга следует бабушкиным заветам и больше боится соседа, но и того, что за окном, остерегается.

Темная изба затаила в себе сотни кошмаров. А что, если звук тот раздается не снаружи, а изнутри?

Ольга уставилась на окна: которое из них стало причиной ее полуночных страхов? Ничего не видно, ничего не слышно – скрежет прекратился. Показалось все же? Мрак давил на Ольгу со всех сторон. И уличный фонарь, как назло, погас, не выдержал. Теперь на улице тоже темным-черно. Даже лунного света нет. Тонкий месяц только-только начинал становиться луной и, стесняясь своих изящных форм, прятался за плотным облаком.

«Хоть глаз выколи», –  вспомнила женщина выражение про такую темноту. Вспомнила и испугалась: а что, если и впрямь царапающее по окну ей глаза выколет. Можно, конечно, закрыть на всякий случай – все равно от них никакого толку, ничего не видно. Жаль, что веки не цементные, не железные, из тонкой кожи вылеплены, наспех над глазами пришиты, бессмысленными ресницами усыпаны – не защитят.

Ольга всматривалась в окна – где-то в этой стороне должны быть их прямоугольники. Окна же безмолвными черными пятнами уставились на женщину в ответ: «Что тебе от нас нужно?»

А Ольга смотрела и смотрела, не оторваться. Чернота плыла в ее глазах.

Узкий серп месяца вырвался наконец из тугих объятий облаков. Неяркий бледно-желтый свет его заскользил по улице. Лизнул скрипучий потемневший от обиды фонарь, пробежал по снегу к двери, ткнулся в нее, завернул за угол, чуть подсветил окна.

В дальнем окне восстал мертвец. Может, он все время тут и торчал, но Ольга его увидела только сейчас. Мертвец прижался к стеклу и медленно провел по нему ногтем. Синяя рука его плохо разгибалась, поэтому палец скользил с трудом, точно через силу. Глаза мертвеца были закрыты, но Ольге казалось, что сквозь сомкнутые веки он смотрит прямо на нее. Прямо в нее.

Заиндевелые брови не дергаются, сжатые бескровные губы не шевелятся, не хмурится мерзлый лоб, но Ольга мысленно дорисовала гостю злобную ухмылку, кривой рот, гнилые зубы.

И вскрикнула.

Крик вырвался глухой, едва слышный, как все в том же фильме ужасов, где неглавная героиня (вот сейчас ее точно убьют, недолго осталось) теряет от страха голос. Дальше по сценарию теряет жизнь.

Бежать!

Но некуда.

Мертвец провел ногтем от самого верха стекла до самого низа – противное ииииииииииииииии. Замер. Выждал. Выдержал паузу. И заскрипел вновь. На середине окна остановился и постучал – тук-тук-тук – мерно, но требовательно.

Пусти.

Ольга отшатнулась, потеряла равновесие, чуть не упала, замахала руками, пытаясь ухватиться за воздух, а когда вновь взглянула на окно, мертвеца там уже не было.

Женщина ринулась к себе за занавеску, на кровать, скорее же – там безопаснее, там нет окна, мертвец там не будет смотреть сквозь сомкнутые веки. И скрип его там станет тише, а под одеялом и вовсе исчезнет.

Сделав пару неровных шагов, Ольга вдруг вильнула в сторону, как если бы кто-то возник на ее пути. Так обходишь на улице случайного прохожего, резко вставшего перед тобой, чтобы прочесть название улицы или завязать шнурок.

Огибая темноту, Ольга всмотрелась в нее пристальнее: нечто более плотное, более черное торчало посреди комнаты. Воздух в этом месте едва заметно колебался.

Игра воображения или сущность?

Сущность… Сразу вспомнились рассказы бабушки о домовых и чертях, о суккубах и инкубах, о прочих нечто, что просачиваются в мир людей. Ольга тогда смеялась: навыдумывают же. Сейчас же все бабушкины россказни повылезали наружу, растопырились в голове, напомнили о себе. А что, если это все правда – все эти порталы, иные измерения, темные материи?

Сущности.

Вся нечисть, что приходит по твою душу.

Ходячие мертвецы.

Ольга бросилась к кровати – подальше от темного, плотного, задернула занавеску и, как завещала сама себе в детстве и несколько минут назад, накрылась одеялом с головой. Так действительно спокойнее. Все стихло, тени остались за занавеской, сюда не просочатся, а если и просочатся, то Ольга их не увидит, они ее не найдут.

Страх отступать отказался, прилип к Ольге намертво. Временное спокойствие оказалось обманчивым. Сквозь ватное одеяло, сквозь прикрытые ладонями уши услышала Ольга скрип снега. Кто-то бродил вокруг дома. Мерил неторопливыми шагами каждую стену.

Ольга еще недавно так любила этот скрип! В городе снег иначе звучит. В городе он безмолвно притаптывается, позволяя делать с собой все что угодно: хотите – пните, хотите – столкните с тротуара, хотите – помочитесь на меня. Здесь же, в лесу, снег под ногами поет, снег под ногами стонет, если сильнее на него надавить. Здесь он хрустит так, что чувствуешь, как под пятками крошатся снежинки.

Ольга любила этот хруст.

Но не сейчас. Сейчас слушать его мучительно. Слушать и гадать: кто бродит вокруг избы, что он задумал.

С глухим стуком непрошеный гость задевал стены. Легкое касание, будто споткнулся и чуть тронул избу, чтобы удержаться на ногах. На ледяных ногах своих. Легкое касание, но оно звенело в ушах так, будто по стенам колотили, будто пытались выломать бревна, разрушить жилище, добраться до тех, кто в нем обитает.

Потом все стихло. Долгожданная тишина оказалась еще более пугающей. За полным безмолвием обычно следуют самые жуткие вещи.

И впрямь.

Сначала резко зашумела крыша: то ли кто-то скакал на ней, то ли пытался сорвать, сбросить снег, скинуть дерн, разворотить доски, добраться до внутренностей.

В трубе ухнуло.

Не проберется ли нечто в избу через печь? Остановит ли его жалкая чугунная дверка?

Одновременно с этим начали долбиться во входную дверь, да так громко, что того гляди – выломают. Дверь предательски трещала. Дверь предательски ходила в ржавых петлях. Петли скрипели: «Мы долго не протянем!»

Ольга сжалась под одеялом и зашептала судорожно:

– Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да пребудет воля Твоя, да приидет Царствие Твое. Аминь. Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да пребудет воля Твоя, да приидет Царствие Твое. Аминь. Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да пребудет воля Твоя, да приидет Царствие Твое. Аминь.

Ненабожная Ольга знала лишь одну молитву. Да и ту не целиком, а лишь начало. Вот и шептала ее по кругу, повторяла без конца: «Иже еси… на небеси… святится… Отче наш… наш… да святится имя Твое… да святится… Аминь. Аминь. Аминь».

Пыталась креститься, да путала руки. Вспоминала, что нужно правой, правая тяжелела и не слушалась. Крест до конца не доводила, ход обрывался посреди груди. Три сложенных пальца не донести до плеча. Получался не крест, а какая-то наискось.

Стук не прекращался, несчастная деревянная дверь трещала, дрожала, грозилась не выдержать и впустить монстра. На крыше шумело, на крыше скакало, на крыше выло и рвалось через печную трубу в избу.

Еще и проклятый мужчина не слышит ни черта! Не встанет, не защитит Ольгу, себя самого не защитит. Храпит себе громко, размеренно, словно вторит разразившемуся шуму.