Буратино. Официальная новеллизация - Алексей Николаевич Толстой

папе Карло. Вместе с ними он клал в конверт и своё фото на фоне какой-нибудь местной достопримечательности. Но ни строчки прописью – вот что бывает, когда не ходишь в школу.

– Буратино заслужил всемирную славу, – говорил своим амичи пожилой таракан Алессандро, когда вагончик был уже близок к Палермо. – Что логично, учитывая уникальное сочетание таланта и фактуры.

Но все три таракана знали, что Буратино эта слава была не нужна.

Возможно, это было связано с тем, что ему не доставалось ни единой монетки от доходов, которые получали за него Карабас с Дуремаром. А может, с тем, что цель у Буратино была другая: радовать людей.

– И куртка, – напоминал всем Антон.

– Куртка тоже цель, – соглашался Джованни.

– Впрочем, – настаивал Алессандро, – Буратино умеет радоваться тому, что имеет, а это ценнейшее качество не только для деревянного мальчика.

Дальние страны остались позади, а родной дом был всё ближе. В последнюю ночь фургончик с артистами остановился в поле на ночёвку. Карабас и Дуремар разжигали огонь неподалёку, а Мальвина, Артемон, Пьеро и Арлекин готовились ко сну.

Вдруг дверь фургончика распахнулась, и на пороге появился гордый и очень довольный собой Буратино. На плечах у него висела куртка, которая была явно ему велика.

– Буонасэра! Добрый вечер! – улыбнулся он своим друзьям. – Смотрите, что у меня теперь есть! Выменял её у бродячего торговца за автограф! Как вам? – И он деловито прошёлся по фургончику.

– Дорогу артисту в новой курточке для папы! – хохотал Артемон. – Дорогу! О великий сын своего отца в великой куртке своего отца!

Труппа театра Карабаса по-настоящему сдружилась в дороге. И если в первый день Арлекин гнал Буратино со сцены, то теперь они, если и не стали лучшими друзьями, то научились ладить друг с другом. Вот и сейчас он, лёжа на верхней полке в углу фургончика, усмехнулся, глядя на своего деревянного товарища.

Мальвина в тот вечер накручивала голубые кудри на папильотки. Буратино остановился от неё на расстоянии вытянутой руки.

– Замша, – пощупала край курточки Мальвина, – натуральная.

Буратино взглянул на девочку с улыбкой и вдруг крепко её обнял.

– Как я тебя люблю, Мальвина! Я буду очень скучать, – дружелюбно произнёс он, но заметив, что Артемон и Пьеро недоумённо переглянулись, добавил: – Мы же завтра в городе? А там я сразу к папе…

Арлекин спрыгнул с полки.

– Дружище, – сказал он, но осёкся. Затем подошёл к скрипучим дверям, через которые они обычно выходили на сцену и, не трогая щеколду, чтобы никого не спугнуть, прислушался. Было тихо. Арлекин вернулся и посмотрел внимательно в глаза Буратино: – Давай начистоту.

Начистоту Буратино был всегда согласен и потому молча кивнул. Арлекин сейчас не выглядел так дерзко, как обычно, скорее он был напуган…

– Ты с нами ездишь уже много дней, мы вместе исколесили весь мир, но рановато ты решил, что приключение окончено! Из этого театра никто не уходит.

– Почему? – удивился Буратино.

Артемон, Мальвина и Пьеро отвели глаза. Кажется, он так до сих пор ничего и не понял… Как он блистал в своём звёздном номере – артисты театра Карабаса никогда не знали такого успеха, но очень хорошо знали хозяина театра. А Буратино был так занят, раздавая автографы и позируя для гравюр художникам на площадях, что и не замечал разборов после представления, которые устраивал артистам Карабас.

– Есть риск получить пару серьёзных подзатыльников, – пояснил Арлекин. – Или даже затрещин. Пощёчин, тычков, зуботычин. Пинков-тумаков в конце-то концов.

– Не настоящих же, – наивно улыбнулся Буратино и вдруг понял, что не прав. – Погодите… Это что же, синьор Карабас бьёт вас по-настоящему?!

– Ты не переживай, – сказал Арлекин. – Ты же звезда. А бьют в основном таких… ммм… средненьких артистов.

– Нас, – добавил Пьеро.

Повисла пауза. В углу фургона жутко улыбалась деревянная кукла без ног и с дверцами в груди. Буратино вдруг осознал, как здесь тесно. Он провёл с артистами совсем немного времени, а они уже много лет жили среди всех этих тряпок, сундуков и сломанного реквизита, спали на полках, пользовались одним зеркалом для грима, вечно подшивали ветхие костюмы и дышали чадом тусклых ламп.

– Но почему он вас бьёт? – никак не мог взять в толк Буратино.

– Мы и сами бываем виноваты, – вздохнула Мальвина. – Иногда плохо запоминаем текст или ещё что-нибудь не так делаем. Ему с нами нелегко…

– Потому и бьёт, – добавил Артемон.

– Бьёт – значит, любит, – подхватил Пьеро, и в тот момент под новой курточкой у Буратино зашевелился Джованни. Артисты не заметили и не услышали, но благородные синьоры тараканы оказались точно в таком же возмущении и недоумении, как бедный Буратино.

– Меня никогда не били, – шокировано прошептал Джованни. – А вас?

– А нас боятся, – кровожадно оскалился Антон.

– Я даже некомфортно себя чувствую, если меня долго не бьют, – продолжал меж тем Пьеро. – Какое-то ощущение недосказанности возникает. Синьора Карабаса тоже в детстве били.

Поэт и хулиган Арлекин прочитал стишок:

– Бьёт он совсем не больно,

Тростью разок-другой,

Мы не плачем притворно,

Держим удар с осанкой,

С гордо поднятой головой.

Затем он немного остынет,

Отец наш родной Карабас,

Уйдёт писать новую пьесу

И снова полюбит всех нас.

Буратино спросил напрямую:

– Почему дон Карабас такой свирепый?

Пьеро, Арлекин и Артемон ещё раз проверили, не слушает ли их кто-то за дверью, и, убедившись, что рядом никого нет, начали рассказ. Только Мальвина оставалась в стороне, молчала и тихо продолжала накручивать кудри.

– Говорят, – первым взял слово Пьеро, – что у него была злая тётка, которая всё время била его половником, особенно когда он тянулся к пирожкам. С тех пор синьор Карабас ненавидит половники. Он бьёт рукой, ну или ботинком. Красивым, из крокодильей кожи, с цепочкой. Но никогда не половником, половники в театре строжайше запрещены.

– Говорят, – подхватил Арлекин, – что синьор Карабас с детства мечтал быть артистом. Он сбегал из дома, пел и читал стихи для прохожих! Но тётку это очень злило, она всегда его находила и… ну вы поняли…

– С половником? – уточнил Буратино.

– С половником, – тяжело вздохнул Арлекин.

– Говорят, – теперь настала очередь Артемона, – что синьор Карабас сбежал из дома и прибился к большу-у-ущей стае собак. Носился с ними и играл. Они его понимали лучше, чем тётка! Он кормил щеночков, а они его облизывали. Они были очень умные! И ласковые! И он стал их понемногу дрессировать. Сначала они слушались его через раз и больше интересовались угощением, но скоро щеночки стали первыми артистами