Через пятнадцать долгих лет - Дмитрий Алексеев

Кравцов повернулся к нему; дед был немного выше его с огромными кистями рук и негнущимися узловатыми пальцами. Ясно, что всю жизнь работал ими, а не сидел в конторе.

— Да, вроде друг… Жили-были втроём, а теперь один остался… Была ещё любимая работа, и та, похоже, умирает в муках… Простите, мне братья про вас не говорили. Вы издалека? И как зовут?

— Не очень далеко, просто дорог от нанайского села не проложили, связи нет, а через тайгу — только пешком. Поэтому и не был на похоронах мальчишек. Надо меня проводить на их могилку, сможешь? А то другим всем недосуг по морозу тащиться… — дед помолчал минуту. — Последний я из рода Брызгунов, а зовут Серафим Иванович. Не знаешь, у Матюши и Коляна на стороне детей нет? Небось про похождения свои рассказывали?

— Эх, Серафим Иванович! Ближе родных они мне были, вместе и за девками бегали, но боялись они своих жён и предохранялись. Так что, не знаю я про детей, да и кто мог предполагать такое…

— Да-а, вот и я не успел передать им своё наследие. Хотя вряд ли согласились бы принять такой груз…

Дед замолчал, достал платок и промокнул глаза:

— Ты уж найди в воскресенье время и проводи на могилку. Там и продолжим разговор.

— 8 —

Гулять на свежем воздухе в Хабаровске в январе — на любителя. Мороз за двадцать, да ещё с ветерком, не всякие щёки выдержат. К счастью, воскресный день был без ветра, ну а к морозу Артём был привычный.

На следующий день после годовщины смерти братьев, Альбина с утра вызвала его в кабинет и с плохо скрываемым торжеством положила два приказа о его увольнении. Причина в одном — за развал производства и нарушение дисциплины, во втором — по собственному желанию.

— Разрешаю тебе сделать выбор просто в память о Матвее, — безразлично заявила эта фифа. — Надеюсь, ты не глуп и выберешь второй вариант. Если так — пиши заявление.

Почему она избавилась от Артёма только через год было непонятно; возможно, надеялась перевоспитать его для своей пользы?

Артёму было противно разговаривать с ней, поэтому молча написал заявление и ушёл, даже не хлопнув дверью. Его оперативно рассчитали и отдали трудовую в тот же день.

Надо искать новую работу или уезжать в давно манящий Петербург.

Кравцов пришёл к десяти в гостиницу, где остановился дед Серафим; он уже сидел, нахохлившись, в холле.

— Такси возьмём или на троллейбусе? — спросил после рукопожатия.

— Что же у вас на кладбище троллейбус ходит? — озадачился старый Брызгун.

— Ага. Вообще-то, в аэропорт, но мимо кладбища. Удобно очень посещать покойников.

— Ладно, пошли на троллейбус.

Серафим Иванович был как-то странно напряжён, словно боялся встречи с местом упокоения внуков. Но ведь уже год прошёл и даже Артём привык жить без друзей. Дребезжащий троллейбус пришёл быстро, ехали стоя из-за мороза внутри салона. Пожалуй, на улице было даже приятнее. Через полчаса уже шли по протоптанным снежным тропинкам среди могил.

— Ну вот, здесь и лежат ваши внуки и просто хорошие ребята, — вздохнул Кравцов. Он подобрал по пути лопату с обломанным черенком и теперь очищал холмик от снега.

Старик достал из сумки флягу, налил в пластиковый стакан и выпил одним махом, не поморщившись и не закусывая.

— Вот такая, брат, неразбериха в мире… Я топчу землю, а сын и оба внука уже закопаны… Помянешь-то друзей своих? — старик протянул флягу Артёму.

— Я их и так вспоминаю каждый день. Пить водку не буду, уж прости.

— Это правильно. Помнить надо душой. Тогда выпью сам, будто бы от тебя, — дед налил ещё стакан и выпил таким же манером. — Не хочешь узнать, что хотел я им завещать?

— В любом случае уже поздно. Отдайте какому-нибудь соседскому мальчишке, — глухо ответил Артём. Настроение у него было на нуле из-за двух фотографий друзей на памятнике. Они выглядели живыми и словно радовались, что земные проблемы для них закончились. У Артёма они только начинались.

— Мальчишкам это не передашь, а может тебе? Родители, жена, дети есть?

Артём грустно покачал головой:

— Добавьте ещё, что с работы вчера погнали, без друзей остался, единственная любимая женщина, скорее всего, греет постель для другого. Нужна новая цель, а я на распутье, как витязь на картине. Куда свернуть, не знаю.

— А, это там, где: прямо поедешь — живым не быть, направо быть женатым, а налево — богатым? — неожиданно оживился старик.

— Ну да, примерно так. Женится на той, с кем бы хотел, не светит, богатым стать — не судьба, а вот живым ещё хочется побыть. Сила, здоровье есть, начну опять сначала, не привыкать. По логике картины, мне надо назад поворачивать, значит, в Питер.

— Про разум ты, парень, забыл. А это поглавнее и силы, и здоровья. О производстве, слышал, думаешь много, а о себе забываешь.

— Это что — комплимент? — рассмеялся Артём. — Не падкий я на них. Неделю поблажу, да и опять впрягусь куда-нибудь. Не будет долгого счастья, так обойдусь мелкими ежедневными радостями. Когда постоянно загружен работой, достаточно и неприятностей, и веселья; а скучать и переживать некогда. Такая вот позиция, не слишком оптимистичная, зато собственная.

Они посидели ещё немного, и мороз начал подгонять. Когда троллейбус довёз до гостиницы, Серафим Иванович крепко взял Артёма за руку:

— Пойдём со мной в номер. Расскажу тебе свою историю без утайки, а ты уже решай: посмеяться над глупым стариком, или поверить.

«Только неуверенные в себе юноши следуют советам стариков», — невольно вспомнил Артём где-то слышанную фразу, но пошёл вслед за Брызгуном: хотя бы какое-то развлечение для безработного, бессемейного, ещё и бывшего начальника цеха.

— 9 —

Кравцов устроился на стуле, а старик удобно прилёг на кровать, подложив выше подушку, и надолго задумался. Уже хотелось окликнуть деда, но тот начал говорить, обращаясь больше к стене, чем к гостю.

— Как там обычно начинают такие истории: был я молод и глуп. У меня совсем не так получилось. Родился я ещё в тридцать пятом году прошлого века недалеко отсюда, в селе Ивантеевка. Кроме меня в семье было две сестры-близняшки на два года постарше, само-собой, отец с матерью. Жили не зажиточно, но не голодали, да и весело в детстве было. Потом война и отца через год забрали на фронт. Получили от него одно письмо, что везут куда-то под Сталинград, а больше ничего и не было: ни писем, ни извещений. Кое-как пережили войну за счёт собственного огорода, потом все стали работать в леспромхозе. Я