Реквием по Марии - Вера Львовна Малева

послушно шагал, держась за руку Тины, и щебетал о чем-то своем, детском. Доамна Предеску шла не спеша, прогуливаясь, и никак не могла сосредоточиться на чем-то определенном. Проходя по Киевской, вдоль сада митрополии, она то прислушивалась к звукам музыки, доносившейся со стороны Общественного сада — концерт давно начался, — то с легким трепетом говорила себе, что уже наступила осень, одевшая в золото и медь весь город, то пыталась понять, о чем щебечет Ники, чтобы в следующую же минуту опять ничего не слышать и ни о чем не думать. Безмятежная тишина, царившая в эти предвечерние часы мягкого осеннего дня, казалось, окутывает ее душу покровом, сплетенным из покоя, но вместе с тем и из горьких сожалений и болезненных воспоминаний. Такое состояние охватило ее еще с утра. И наверное, она бессознательно решила выйти из дома, надеясь встретить сестер Дическу, подруг по молодым годам, свидетельниц ее короткого счастья. Именно здесь, по аллеям этого сада, она бродила, держась за руку Глеба. Под этой раскидистой шелковицей они прятались, убегая с занятий и читая очередную заинтересовавшую Глеба книгу. А чуть подальше, на углу, на катке Жокей-клуба, Глеб учил ее кататься на коньках. Но, господи, зачем травить душу воспоминаниями? И великий грех предаваться им, поскольку эти приносящие боль и, казалось, умершие уже чувства отдаляют ее от Теодора. А ведь Теодор — достойный человек, примерный муж, добрый и внимательный. Заботится о Тали как о родной дочери. Что правда: на остатки денег Глеба, которые должны были бы по праву принадлежать девочке, купил виноградник в Валя-Дическу. Доход он приносит немалый, таким образом, нельзя сказать, что тратит на Тали хоть толику собственных средств. И главное — у них есть пристанище за городом, куда можно уехать летом из арендуемого дома, который к тому же становится все менее вместительным. Однако это ничуть не оправдывает ее душевного смятения, наподобие того, каким она охвачена сегодня. Тем более что Теодор сейчас в отъезде, на несколько дней отправился по делам в Бухарест. Значит, достаточно не видеть его, чтоб сразу совершить подобное предательство — вспоминать о Глебе и предаваться запоздалым сожалениям?

Доамна Нина пересекла улицу Гоголя. С другого ее конца, в сторону Подольской, быстро неслась пролетка извозчика. Ах, сейчас многие улицы стали называться иначе, но кто из горожан принимает это в расчет! Она вошла в сад и под золотистыми кронами деревьев пошла навстречу музыке, звуки которой становились все более громкими и властными. Аккорды заполняли сейчас весь сад, и все гуляющие или отдыхающие на скамейках в аллее, где высился бюст Пушкина, могли слушать музыку Дворжака так же хорошо, как и те, кто занял места перед самой эстрадой.

Время от времени попадались знакомые, кланявшиеся ей. Некоторые, не одобрявшие ее брака с Предеску, холодно и сдержанно, другие, большей частью клиенты Теодора, почтительно и даже заискивающе, и, наконец, многие друзья молодых лет искренне и радостно улыбались.

Кишинев — город маленький. Почти все друг друга знают, кто знаком близко, кто не очень, и каждое воскресенье встречаются здесь, в аллеях этого сада. Доамна Нина увидела подруг еще издали. Высокая худощавая Анна была в своей обычной шляпке à la амазонка, не совсем модной в этом сезоне, зато Елена выглядела более элегантной в своем темно-шоколадном костюме. Бросалось в глаза, как она все же постарела, бедная. И очень изменилась. Почему только заупрямилась и не вышла замуж? После смерти Мити многие просили ее руки. Много бедствий, правда, принесла война. Но после заключения мира вполне могла бы сделать подходящую партию. Тем более что была молода и независима — не то что она, вдова, да еще с ребенком на руках. Однако Елена не делала ровным счетом ничего, чтоб поощрить претендентов. Пошла по стопам сестры, в какой-то степени фанатички, мечтавшей только о сценической карьере. Но разве сцена то же, что монастырь? И вот теперь обе постарели и обе одиноки. Но, господи, если так изменилась Елена, то как тогда постарела она сама, Нина? Они ведь с одного года. А она к тому же второй раз замужем, — семейные заботы, дети, дом. Хотя чему тут удивляться? Уходят годы. Ей уже тридцать шесть. Сколько там осталось до сорока… А что представляет из себя сорокалетняя женщина?..

Доамна Предеску направилась к свободному стулу с края ряда. С другой стороны того же ряда ей приветственно помахала рукой Тали. Конечно, она здесь с Марией и с подругой Марии, пианисткой. Та, кажется, еврейка. Теодор не знает о ее существовании, иначе бог весть какими глазами посмотрел бы на эту дружбу. На такие вопросы у него своя точка зрения… Нет, нет. Антисемитом его не назовешь, просто считает, что каждый должен знать свое место… Да-а-а. А Тали уже выросла. Настоящая барышня. Хотя и подурнела. Из миловидного белокурого ангелочка, каким была, превратилась в неуклюжее существо со слишком длинными руками и ногами, угловатыми, резкими движениями. К тому же стали появляться веснушки. В общем, все более и более похожа на Глеба. Такое же продолговатое лицо — однако если Глеба оно делало привлекательным, то Тали не украшает, ее лицо кажется заурядным, лишенным шарма. Родственники и друзья, правда, говорят, что в семнадцать лет, когда девушка окончательно сформируется, она изменится к лучшему. Дай-то бог. В наше время девушке так трудно устроить свою жизнь! Тем более если и бог не очень милостив. Взять ту же Марию. Сколько нежности, изящества в ее облике. А ведь тоже еще предстоят перемены, связанные с возрастом. Ну да ладно. Не стоит никому завидовать. Марии, кстати, более необходима приятная внешность. К тому же она такое пленительное существо, с доброй, отзывчивой душой…

Концерт кончился. Люди стали медленно расходиться. Подошли сестры Дическу и избавили ее от необходимости выслушивать банальности, которые стала изрекать Соня Пануш, жена одного адвоката, приятеля Теодора, богачка, владевшая несколькими десятками гектаров виноградников в Валя-Дическу. Они прошлись к летнему павильону Жокей-клуба и обратно.

— Ты стала редко показываться на людях, Нина, — заметила Аннет и добавила со свойственной ей искренностью: — Этот адвокат, часом, не турок, что держит тебя взаперти?

Нина не обиделась. Если при каждом подходящем случае сердиться на Аннет… Тогда не дано было бы ей пережить в их доме самые счастливые мгновения жизни, которые и сейчас добрым светом озаряют ее существование.

— Не стоит иронизировать по его адресу, дорогая Аннет, —