Игры на острове - Джоанна Макдональд

Из Салака в «студию», чтобы поучаствовать в записи программы, пришли не взбудораженно-возбужденные зрители. Дизайнеры и декораторы поработали в поте лица, и гостиница была украшена так, как это могло быть в далекие годы Викторианского процветания: гирляндами веток вечнозеленых деревьев и сосны, перевитых и обвязанных лентами, свисавших вниз со столбиков большой парадной лестницы и развешанных вдоль панелей в холле, где огромная ель была украшена нитями серебряных бус, игрушками и разноцветными, с булавочную головку, фонариками. На этом фоне соревнующиеся шеф-повары были представлены перед камерой, а затем отведены в импровизированную «студию» — гостиную, где должна была пройти сама викторина. Кроме Калюма, здесь был повар-гомосексуалист, среднего возраста, шеф-владелец отеля из Озерного края и полная дама, повариха из Девона, которая завоевала награды за превосходные чаи в своем фермерском доме. Верный своей личине перед камерой, Гордон Гриль их всех разозлил тем, что сразу же дал им прозвища. Они сделались: Веселой Диковиной, Девонской Дорой и Калюмом-Находкой, и он с большим удовольствием и смехом, объединил их вместе под названием «Озера, Чаи и Надменный корифей».

Стоя среди зрителей и наблюдая за первой частью записи, Нелл должна была отметить, что тут было некое насилие, но все-таки не могла удержаться от смеха. Смех отвлек ее мысли от Тэлли, который сидел рядом с ней и был похож на кандидата для отделения интенсивной терапии. Когда же он не пришел на ленч, она пошла его искать и обнаружила безмолвно сидевшим у себя в гостиной: глаза вспухли от слез, а между колен была зажата уже початая бутылка виски.

— Что, черт возьми, произошло? — спросила Нелл огорченно. — Ты так выглядишь, будто наступил конец света.

— П-п-почти наступил, — пробормотал Тэлли, с трудом кивая в пол. — Наступил конец… моего света.

Из-за выпитого виски голос его звучал неразборчиво и охрип из-за приступа отчаяния, которое охватило его после ухода Флоры. Мужчины не плачут — в это Тэлли всегда верил, а у него (уж определенно!) с пятилетнего возраста никогда не возникало желания поплакать. Но теперь он узнал, что мужчины плачут, и с огромным физическим страданием. Это страдание вырвалось из него, как из вулкана лава, и великая любовь, которая выросла в нем за шесть месяцев, прошла за считанные минуты, а его оставила эмоциональным инвалидом, древней развалиной. Думать сейчас он мог только о том, как заглушить свою боль.

— Что случилось? — снова спросила Нелл, в панике соображая, сможет ли она с ним разобраться и его вытрезвить за то время, которое остается до записи. — Что же произошло?

Она присела на ручку кресла и осторожно положила на плечи брата руку. К ее изумлению, Тэлли повернулся к ней и, охваченный новым приступом рыданий, как ребенок, зарылся лицом в ее подмышку. Сидеть ей было неудобно (и не только в смысле некоторого смущения), но она не отстранилась. Наоборот, Нелл сидела, неловко похлопывая брата и бормоча слова утешения, а в уме у нее проносились мысли и предположения о причине этого внезапного и общего упадка физических и духовных сил.

Подобно тысячам молодых людей, вышедших из английской системы общественной школы, Тэлли прошел через жизнь, скрывая чувства, становясь циничным и злословным, отказывая себе в эмоциональных подъемах и спадах, для того чтобы избежать всяких осечек в контроле, которые могли бы привести к потере лица. Этому методу обучали в школах-интернатах с первых дней, когда сильное страдание от разлуки с отчим домом маскировалось путем приобретения твердости духа, и это ускорялось из-за бессердечных насмешек мальчишек, которые, будучи всего-навсего чуть постарше жертвы, сами прошли через такие же муки, уготованные им предыдущим набором учеников. Платой за это было проявление цинизма и равнодушия — потому что какое же удовольствие дразнить мальчишку, если он или не реагирует, или отвечает на насмешки остротой или шуткой?

Мужчины, воспитанные в такой среде, превосходно работают в большинстве кабинетов и офисов Британского правительства и в канцеляриях Городского совета Лондона, но у таких хладнокровных есть один великий недостаток: они не могут справиться с настоящим стрессом. Как карточный домик, развалился и фасад крутого Тэлли.

— Ты плачешь из-за Флоры? — Нелл осторожно нащупывала причину, повысив голос, чтобы ее было слышно за рыданиями брата. — Это, должно быть, из-за Флоры… Кто же еще мог бы тебя привести в такое ужасное состояние? — Она обращалась главным образом к себе самой, не особенно ожидая, что Тэлли ее слышит, занятый своими слезами.

— Она ведьма, — выдохнул Тэлли, глотая воздух. — Расчетливая, хладнокровная ведьма!

Он поднял голову, будто внезапно осознав, где та покоилась, закрыл лицо ладонями и при этом столкнул бутылку так, что та покатилась. Нелл подхватила ее, подняв к свету, чтобы посмотреть, сколько там осталось. Четверть. Сколько же в ней было, когда он начал?

— Что же Флора натворила? — спросила Нелл, ставя бутылку на стол рядом с собой. Когда Тэлли не отозвался, она попыталась снова: — За ленчем она хорошо выглядела. Я только что ее видела.

Тэлли поднял голову и посмотрел на сестру покрасневшими глазами.

— Она стерва, — сердито выдавил он.

Раздраженная таким неинформативным обозначением Флоры, Нелл поднялась и прошла в другую дверь, к Тэлли на кухню: она была безукоризненно чиста. Не было никаких доказательств недавнего чаепития, ни крошки песочного печенья или грязных чашек. Она намочила кухонное полотенце в холодной воде и принесла его, чтобы приложить к пылающим щекам брата. Холод, по всей видимости, немного привел его в чувство.

— Ну, раз ты не хочешь мне говорить, что случилось, по крайней мере скажи, ты как, сдрейфил? — сказала Нелл, — Собираешься ли ты все-таки собраться с силами, чтобы участвовать в программе во второй половине дня или нет? Я думаю, что тогда нам нужно сообщить Патрику…

— Ну нет! — возразил Тэлли и, подняв руку, взял у сестры полотенце и стал вытирать им сердитое лицо. — Ничего никому не говори. Через несколько минут я буду в форме.

Он уже как будто ровнее стал дышать.

— Ладно, но вид у тебя — увы. Может, холодный душ тебя приведет в чувство? — Безучастной и бесчувственной Нелл не хотела выглядеть, но знала наверняка, что команда, создающая программу, и оборудование, стоимостью в десятки тысяч фунтов, дожидаются на первом этаже, когда они придут.

— Давай, поднимайся. — Нелл, ухватив Тэлли за руку, потянула его, и он встал легче, чем она ожидала, потом слегка подтолкнула брата к ванной. — Ну, иди. Прими душ и побрейся, а я тебя подожду.