Игры на острове - Джоанна Макдональд

Флора, увернувшись от его губ, быстро сказала:

— Я беременна.

Тэлли пришел в восторг. Схватил ее за руки:

— Беременна? Флора, какое чудо! Боже, это же замечательно. Ребенок! Фантастика! Когда ты узнала это?

— Неделю назад. Я ездила к врачу.

— Почему же ты мне ничего не сказала? Думала — я рассержусь? Что ты! Я рад безумно! Честное слово — так рад. Флора, что с тобой?

Судя по ее виду, ей было не по себе. Она отдернула руки и стала вертеть пуговицу на жакете костюма экономки.

И он обеспокоенно спросил:

— Все ли в порядке? Как ребенок?

— Ну да, все отлично. Врач сказал, что я очень здоровая и не должно быть никаких осложнений.

Тэлли вздохнул с облегчением:

— Это очень хорошо. Когда родится ребенок?

— В июне, — ответила она, все еще играя пуговицей. — В середине июня.

— Наверняка родится на мой день рождения. И это, должно быть, не случайно! — Тэлли сделал в уме быстрые подсчеты и, помрачнев, нахмурился: — Но тебя не будет почти три месяца.

Он потянулся и обнял Флору за плечи, пристально глядя в ее большие темно-синие глаза:

— Почему ты мне раньше не сказала? Беспокоишься за Мака?

Флора поежилась, сбросив его руки:

— Нет, Тэлли, не беспокоюсь. Он в восторге. Дождаться не может, когда папашей сделается.

Тэлли был ошеломлен. Он сильно встряхнул головой, отказываясь слышать то, что услыхал:

— Но отец же не он. Это наш ребенок — и мы должны пожениться, — выговорил он, заикаясь, подыскивая нужные слова.

Флора отрицательно покачала головой:

— Нет, Тэлли. Я уже замужем. Десять лет, как мы с Маком об этом молимся. Это наше дитя, Мака и мое. К тебе никакого отношения оно не имеет.

Тэлли схватил ее и сжал ее плечо:

— Что ты говоришь — «к тебе не имеет никакого отношения»? Ты же знаешь, это же неправда! Прожив десять лет с Маком, ты не забеременела, а сейчас беременна. Это мой ребенок, Флора. И ты это знаешь. Должен быть мой!

Она покачала головой, оставаясь стоически спокойной при виде его растущего волнения:

— Нет. Я замужем за Маком. Он мой муж, и он отец моего ребенка.

— Да это смешно. Болтовня какая! Он должен быть мой! — Тэлли кричал уже почти истерично. — Есть тесты — мы можем сделать тесты крови! Флора, я тебя люблю и люблю нашего ребенка. Он мой, и я имею право!

— У тебя нет права, Тэлли, — упрямо отчеканила она. — Бог услышал наши молитвы. Мак — отец ребенка, точно так же, как я — его мать.

— Бог? Да какое ему до этого дело? Это ведь не божественно-чистое понятие. Этот ребенок зачат здесь, в моей постели, под моей крышей. И это не от Бога, и не от Мака, а от меня! Флора, не можешь ты со мной такое сделать. Не можешь!

Тэлли бессильно упал в кресло, лицо его побледнело; он смотрел на Флору умоляющим взглядом:

— Я люблю тебя.

У нее на лице отразилось сильное сожаление. Она села напротив Тэлли, положив руку на живот.

— Что я могу поделать? — мягко спросила она. — Женщина знает, кто отец ее ребенка, и отец этого ребенка — Мак. Не осложняй, Тэлли. Мы так долго грешили с тобой, а сейчас должны остановиться. Все, ты понял? Все, хватит.

— Как это — все? Как можно? — спросил он дрожащим от сдерживаемого рыдания голосом. — Я люблю тебя. Только подумай, Флора, подумай об этом. Вы женаты десять лет. Десять лет без всякой беременности, а сейчас ты ждешь от меня, что я тебе поверю, что это ребенок Мака, что произошло чудо, как в сказке. Отец вашего ребенка — я, и ты знаешь, что это так. Я поговорю с Маком — он поймет. Он не захочет стать отцом ребенка другого мужчины.

Упрямое выражение на лице Флоры сменилось сильным волнением и вызовом. Она в раздражении встала.

— Ты не скажешь ему, Тэлли, — наклонившись над ним, сказала Флора резко. — Потому что, если ты хоть словечко скажешь, ты его убьешь. Ты знаешь, что для него значит этот ребенок. Он на седьмом небе — такой гордый и счастливый. Это может его убить — думать, что мы с тобой были… что тут могут быть какие-то сомнения, его это ребенок или нет. Ты не можешь такое с ним сделать, знаю, что не сможешь, — Флора умоляла, но в то же время была настойчива. От старания его убедить она даже дрожала всем телом. — А если ты так поступишь, я от этого отрекусь. И он поверит мне, потому что он хочет мне верить, и ничего не изменится. Даже если он меня бросит, я за тебя не пойду. Это ребенок Мака. Он меня взял в жены, когда я умоляла его забрать меня от отца. Он знал, что тот человек делал со мной, и он меня спас. Я в долгу перед ним, Тэлли. Я должна ему родить ребенка.

До Тэлли сразу не дошло, о чем она говорит.

— Он спас тебя — от твоего отца? Что ты хочешь сказать? Ты говоришь, что твой отец тебя насиловал? Инцест — ты это имеешь в виду?

Флора кивнула, лицо ее пылало от стыда и гнева.

— Это бывает. И я не единственная девушка на острове, которая пострадала. Я не хотела тебе говорить, не хотела, чтобы кто-то узнал. Но Мак знал, и он меня вывез оттуда, взял меня в жены, любил меня и уважал. Понимаешь сейчас — или нет? Это его ребенок. И я ему его должна!

В эту минуту Тэлли понял, что произошло. Он сидел неподвижно, щеки его побелели, в глазах стояли слезы. Красивое лицо искривилось от отчаяния. Сейчас он понял, что вся их любовная связь была фарсом: Флора его никогда не любила.

— Ты это сделала с целью, — прошептал Тэлли, все еще никак не умещая в уме то, что подсказала интуиция. — Ты меня никогда не любила. Все это было для этого? — Он указал на ее живот, в то место, где был его ребенок. Но какие же планы и махинации она обмозговала и сотворила, чтобы достичь взаимопроникновения клеток, такого важного! — Как ты могла это сделать? Ты меня использовала. Господи! Только сейчас я все понял! — Тэлли уронил голову на руки, по его лицу побежали слезы, но голос звучал хрипло: — Ты только затем ко мне пришла, чтобы забеременеть. И это все, что было. Какой же я круглый дурак! — Голос его сел и стих, а сам он затрясся в рыданиях.

Флора хотела его утешить, но не смогла. По ее щекам тоже потекли слезы.

— Ты ошибаешься, Тэлли. Я не только для этого тем занималась. И тебя не дурачила. Я тебе говорила после того, как ты чуть не утонул, что я тебя полюбила, и я любила и люблю. Но я поклялась Богу, что, как только забеременею, я прекращу наши отношения. Прости меня, Тэлли, — тихо сказала Флора, повернулась и ушла из комнаты, тихо затворив за собой дверь.

Из Салака в «студию», чтобы поучаствовать в записи программы, пришли не взбудораженно-возбужденные зрители. Дизайнеры и декораторы поработали в поте лица, и гостиница была украшена так, как это могло быть в далекие годы Викторианского процветания: гирляндами веток вечнозеленых деревьев и сосны, перевитых и обвязанных лентами, свисавших вниз со столбиков большой парадной лестницы и развешанных вдоль панелей в холле, где огромная ель была украшена нитями серебряных бус, игрушками и разноцветными, с булавочную головку, фонариками. На этом фоне соревнующиеся шеф-повары были представлены перед камерой, а затем отведены в импровизированную «студию» — гостиную, где должна была пройти сама викторина. Кроме Калюма, здесь был повар-гомосексуалист, среднего возраста, шеф-владелец отеля из Озерного края и полная дама, повариха из Девона, которая завоевала награды за превосходные чаи в своем фермерском доме. Верный своей личине перед камерой, Гордон Гриль их всех разозлил тем, что сразу же дал им прозвища. Они сделались: Веселой Диковиной, Девонской Дорой и Калюмом-Находкой, и он с большим удовольствием и смехом, объединил их вместе под названием «Озера, Чаи и Надменный корифей».