Заложники удачи - Иэн Сент-Джеймс

– Ты будешь представителем с ведущим правом на аукционе, – сказал Тодд, как только они сели за стол. – Тебе совершенно не о чем беспокоиться.

– Нет, нет, – запротестовал Карьер. – Мне не нравится эта идея об аукционе. Я так дела не делаю.

– Тогда заплати нам хорошую цену сейчас, и аукциона не будет.

Карьер выглядел обиженным.

– Я уже увеличил свое предложение, – ледяным тоном произнес он.

Так оно и было. После трехчасовых переговоров он поднял цену до двенадцати миллионов. Это было существенное увеличение цены, но далеко не достаточное.

Тодд говорил о концерте Барзини и о том, какие результаты это даст. «Палома Бланка» полностью окупится. Он говорил о ценности видеорынка как о неиссякаемом источнике славы.

– И не забывай о тех, кто слушает компакт-диски, – говорил он, обведя руками большой круг, который должен был показать, что скоро весь мир будет слушать кассету «Барзини в „Паломе Бланке"».

Но Карьер уперся на своем предложении в двенадцать миллионов.

Наполовину закончив еду, Тодд был уже в таком отчаянии, что сказал:

– Ну скажи, Хосе, начистоту, «Палома Бланка» стоит в два раза больше, и ты знаешь это. Ты ведь даже не даешь нам вернуть наши же деньги.

Вот этого не надо было говорить. Это выдало его тревогу, и он чуть не ударил себя по губам, но что сказано, то сказано.

Карьер же как раз сконцентрировался на том, чтобы скрыть свое волнение. Его сердце забилось. Слухи подтверждались: эта парочка была не просто в финансовых затруднениях, они были на грани разорения. Он почувствовал, что ему представляется великолепная возможность. Владеть «Паломой Бланкой» значило для него стать главным в турбизнесе на острове Майорка до конца своих дней. С «Беллой Вистой» и «Паломой Бланкой», никто не сможет поддеть его. Но двенадцать миллионов были для него абсолютным пределом. Это были все деньги, которые у него были и которые он мог занять. Идея аукциона приводила его в ужас. Он будет исключен из группы больших бизнесменов…

Когда закончился обед, Тодд ни на шаг не продвинулся и был все на том же месте, что и перед обедом.

– Ну, ладно, – сказал он с притворным безразличием. – Тогда ничего не получится. Жаль, тогда тебе придется участвовать в аукционе наравне со всеми.

Это, конечно, бросило Карьера в жар. Ему просто нужно было купить «Палому Бланку» до аукциона.

В этом он был уверен, но как бы это сделать? Они не принимали цену в двенадцать миллионов, но он чувствовал, что сможет выиграть свой приз. Ах, если бы он мог позволить себе немного повысить цену! Слабая идея появилась у него в мозгу. Ему нужен партнер. Он бы, конечно, не хотел этого, но это было лучшее, что он мог сделать. И, в общем, все, что он мог сделать. Его единственная надежда.

– Вот что я вам скажу, – медленно произнес он, стараясь, чтобы не было заметно напряжение в его голосе. – Хуан Гонсалес завтра возвращается из Севильи. Ведь вы о нем, конечно, слышали?

Хэнк нахмурился.

– Какой Гонсалес, виноторговец?

Карьер улыбнулся. Самый крупный винодел в Испании, Хуан Гонсалес был необычайно богатым человеком. Он мог бы быть заинтересован в пассивном партнерстве. В конце концов, Карьер был уже хорошим клиентом, а «Палома Бланка» была бы еще одним местом распространения вин Гонсалеса. Эта идея дала Карьеру надежду, и он сказал:

– Хуан – мой хороший друг. Я хотел бы все это обсудить с ним. Почему бы нам снова не встретиться в понедельник?

Понедельник! Тодд колебался, тревожась о том, что должно было быть сделано в Лондоне, но больше всего его беспокоило получение письменного предложения в среду. И он махнул рукой на Руса. Что его больше всего раздражало, так это то, что в результате его разговора с Русом он остался одним действительно заинтересованным в проекте.

– Я ведь прошу только два-три дня, – сказал Карьер заискивающим голосом.

«Ты не знаешь, о чем просишь, – подумал Тодд мрачно. – Каждый день имеет значение». Он поглядел на Хэнка, который в ответ только слегка пожал плечами. Пытаясь получить хоть какое-нибудь преимущество, он сказал:

– Ладно, Хосе, я останусь до понедельника, но при одном условии.

Карьер поглядел на него.

– На встрече ты изложишь свое предложение в письменном виде.

И снова Тодд ляпнул лишнее.

Глаза Карьера заблестели. Его подозрения подтверждались. Поднявшись с кресла, он поднял руку.

– Как я могу принимать ваши условия, когда мы еще не договорились о цене? Посмотрим, как дальше пойдет дело, так ведь? – Он улыбнулся. – Почему бы вам не прийти ко мне в «Беллу Висту» на обед? Скажем, около часа?

После этого Тодд ругал себя за свою оплошность.

– Торговец на рынке справился бы лучше, – признался он Хэнку. – Я чересчур надавил на него. И проиграл дело.

И позже, когда он позвонил Катрине, он пытался избежать разговора об этом. Но она настояла на том, чтобы он все сказал ей. Он постарался представить информацию в наилучшем виде.

– Сейчас он готов заплатить двенадцать миллионов и поехал еще занять денег. Не беспокойся. В понедельник у меня будет письменное предложение.

К счастью, она была так занята, что поверила в его уверенность.

– Здорово, – сказала она, под впечатлением того, что предложение Карьера увеличивалось на миллион фунтов за час. – Нечего и говорить, что в понедельник ты его достанешь.

Тем временем, обнаружив, что многих из журналистов можно было застать по выходным, они с Глорией продолжали свою телефонную кампанию.

– Мы уже обзвонили сто четыре человека, – сообщила она с триумфом. – И мы будем звонить завтра весь день.

По крайней мере ей было чем заняться. А вот Тодд не мог ничего делать в воскресенье, он только волновался. Примерно в обеденное время он позвонил в Джерси, надеясь поболтать с Шарли и немножко поднять настроение. Но его надежда была начисто уничтожена после разговора с нею. Да, она была рада, что будет пресс-конференция. Она уже договорилась с Катриной, что будет ей там помогать.

– Боб был очень добр ко мне и дал мне отсрочку, – сказала она и вдруг неожиданно разрыдалась.

Слезы и всегда-то его нервировали, а уж тем более по телефону, и хуже всего – слезы Шарли Шарли, а не кто-нибудь другой плакал сейчас! Не то чтобы она долго рыдала – через несколько секунд взяла себя в руки, – но ясно было, что напряжение, с каким она хранила свою позорную тайну, стало для нее слишком тяжелым грузом.

– Боб просто доверяет мне, без всяких гарантий, – сказала она. – Ты понимаешь? Он такой искренний. А я чувствую себя последней свиньей. И тут Тодд услышал самое худшее.

– Я тебя ни в чем не обвиняю, Тодд, честно. Даже и не думай об этом ни секунды. Это было мое решение, также как и твое, но… ну, понимаешь… я думаю, я не смогу жить с этим на моей совести до аукциона. До марта. Мне нужно сказать ему.